В разгар ужина, когда все уже изрядно напились, кроме Сталина, разбавлявшего вино водой, Сталин подложил на стул Микояна, пока тот произносил очередной тост, помидор. Микоян приземлился на него, чем вызвал плотоядный смех соратников. Сталин смеялся заливисто, с удовольствием, как смеются люди, любящие жизнь и умеющие отдыхать. Микоян немного смутился, но Ларионов вскоре понял, что это с ним случилось не впервые, так как он вышел из гостиной и вскоре вернулся в других штанах.
Затем Сталин предложил стрелять в саду по мишени. В качестве мишени он собирался использовать яблоко, установленное на лысую голову Хрущева. Потом вождь отказался от этой затеи, сославшись на сумерки. Он пригласил всех прогуляться по саду перед тем, как Валечка подаст десятый, как казалось Ларионову, сет яств.
Дом Сталина [45] оказался достаточно широким одноэтажным особняком. В сумерках желтый свет, горящий во всех окнах дома на фоне фталоцианинового фасада [46] и темнеющего хвоей леса вокруг [47], создавал умиротворяющую атмосферу и делал дом особенно торжественным и изысканным, словно пришедшим из еще не наступившей будущей моды к своему старому, неизбежно отправящемуся однажды в прошлое хозяину. Дому не хватало балконов, бывших в санатории НКВД «Красное знамя» в Крыму, козырьков с резными карнизами и нетривиальными ограждениями, напоминающими имперские навесные мушараби старого Тифлиса или Дамаска. Но лимонник, сад, розарий, террасы и застекленные в пол веранды делали дом по-настоящему свежим.
Прогулявшись по упорядоченному, ухоженному, хотя и несколько однообразному по флоре вертограду [48], Сталин пригласил Ларионова полюбоваться на лимонные деревья, которые он сам выращивал в своем лимоннике [49]. Сталин с нежностью говорил о своем саде, и Ларионов не мог отделаться от противоречивых чувств, которые он стал испытывать к этому человеку, управлявшему самой большой страной в мире. Тому, одним росчерком пера решавшему судьбы миллионов людей, многие из которых теперь были его подопечными, и который в то же время так умилялся от вида распустившихся розовых кустов и лимонных деревьев. Это был он – воспитанник духовной семинарии, упаковавший в нетленный кокон самого яростного атеиста в мире и вступивший в спор с Господом Богом, чтобы самому стать «живым Богом» [50]…
Сталин подправил бамбуковую палочку, подпиравшую одно из деревцев, и указал на него Ларионову.
– Вот так, видите, никто не верил, что я тут выращу новогрузинские лимоны! Товарищ Сталин добился урожая. Как вам? – Сталин смотрел на Ларионова с искренней гордостью.
Ларионов не смог сдержать улыбку.
– Вы любите свой сад, товарищ Сталин, – сказал он.
– Это моя страсть, – обрадовался Сталин. – Я, как Эдуард выращивает капусту, ращу лимоны. Но он – слабый человек: бросил страну ради огорода [51], – засмеялся Сталин. – Это вам, товарищ Ларионов. – Он сорвал лимон и протянул Ларионову.
Тот смутился и понюхал плод.
– Спасибо, товарищ Сталин.
Они направились в сторону дома.
– А вот и хозяйка пришла! – радостно воскликнул он, увидев на веранде рыжеволосую девушку. – Моя дочь – Светланка.
Пока Сталин говорил со Светланой, Берия приблизился к Ларионову.
– Я прочитал ваш анализ и рекомендации, товарищ Ларионов, – сказал он. – Вы все тщательно изучили и сделали правильные выводы. Что именно вы хотите?
Ларионов удивился этому вопросу. Берия испытующе смотрел на него. Ларионов ощутил соблазн попросить о помощи для Веры и ее семьи – пересмотреть дело Веры, чтобы добиться ее досрочного освобождения. Но он почему-то чувствовал подвох и опасность в вопросе Берии. Тот был слишком изощрен, умен и имел, как казалось Ларионову после их разговора, склонность к моральному садизму. Возможно, он просто проверял его.
– Да, в сущности, товарищ Берия, – сказал прямо Ларионов, – я все изложил в отчете.
Берия неприятно улыбнулся.
– У всех людей есть личные просьбы, – сказал он напрямик, и Ларионов понимающе кивнул.
– Если бы у меня таковые были, я бы не преминул о них вам доложить, – ответил он сдержанно.
– А как же ваша законная жена? – вдруг спросил Берия и отвел Ларионова в сторону, из чего Ларионов заключил, что Берия его действительно испытывал. – Вы не живете с ней?
Ларионов почувствовал небольшое напряжение, но не оттого, что Берия заговорил о Жене Лисичкиной (понимал, что Берия знал о ней из его личного дела), просто эта мысль терзала его уже давно и по причине чувств к Вере.
– Нет, я с ней не виделся с тех пор, как мы расписались, – ответил он, немного покраснев от неприязни к самому себе за этот казус в своей судьбе.
Берия засмеялся и похлопал Ларионова по плечу в знак солидарности и одобрения мужской полигамности, которой сам Берия неисправимо страдал.
– И что вы намерены делать? – спросил он.
– Я бы хотел получить развод, – на этот раз искренне ответил Ларионов. – Но она не отвечала на мои письма, а я не мог поехать во Владикавказ, чтобы встретиться лично.
