– Натоплено уж. Дениска услужил, – засмеялся Кузьмич, обнажая почти беззубый рот. – Все при делах, ваше высокоблагородие!
Ларионову хотелось поскорее смыть с себя грязь; хотелось поскорее отпариться от Москвы.
В кухне Валька встретила его накрытым столом с его любимыми щами, пирогами и горячим самоваром, пыхтевшим по центру. Ларионов почувствовал необыкновенное успокоение. Он пил чай с травами, собранными тут же в лесу, ел Валькины пироги и слушал болтовню женщин и их перепалки с Кузьмичом. Он даже и не хотел участвовать в этих разговорах, а только слушать их, разглядывая родные лица в свете масляных ламп: генератор отключили, чтобы не тревожить Ларионова с дороги.
За открытым окном, а может, и в доме, пели сверчки и перепевали друг друга лягушки в овраге; комары тут же прилипли к нему, и, главное, окутывала тишина. Впервые за несколько недель Ларионов почувствовал облегчение. Ларионов знал, что оно пройдет, когда он окунется в лагерную жизнь, когда ему необходимо будет встретиться с предстоящей действительностью следующего утра, но в этот самый момент он чувствовал радость и покой, какие бывают только при возвращении человека после долгих мытарств домой.
– Скучали мы, Григорий Александрович, а вы все не ехали! – болтала Валька.
– Ты, шельма, чайку плесни, – подмигнул ей Кузьмич.
– А Москва-то, небось, красивая, – задумчиво протянула Валька. – Вы после нее тут заскучаете, в нашей глуши.
Ларионов задумался.
– Красивая, Валя, – ответил он, прикуривая от спички Кузьмича. – Только душно там. А тут… – Ларионов огляделся и вдохнул глубже. – Тут дышится хорошо… Тут все родное…
Кузьмич одобрительно кивал.
– Ну, рассказывайте, что у вас? – спросил он наконец, напрягаясь от волнения.
Федосья метнула взгляд на Вальку, но по ее довольному лицу Ларионов понял, что на этот раз не произошло ничего неприятного.
– А что у нас? – засуетилась Федосья.
Валька быстро вышла в сени, а Кузьмич пошел прикормить Фараона.
– Тут все у нас мирно и тихо было. Губина с Иркой снюхались. Вертухай главный гимну зэков учил. Все вас ждали и тосковали…
Ларионов усмехнулся.
– Вы не сомневайтесь, – заговорила речитативно Федосья. – Так и было. Давеча только Ирку отхаживали, – добавила она как бы невзначай.
– Что случилось? – Ларионов вздрогнул.
– Да ничего, в порядке она, – поспешила успокоить его Федосья. – Сегодня уже бегала по делам. Вчера после уроков что-то занемогла. Люб Степанна ее в классе нашла. – Федосья приглушила голос. – Изнеможение, – произнесла она многозначительно.
– Что это значит? – с тревогой спросил Ларионов.
– Не ела, не спала, маялась. Молчала, как всегда. Сбледнула совсем с лица. Вот и изнемогла!
Ларионов лихорадочно думал о чем-то.
– Врач был?
Федосья махнула рукой.
– Да господь с вами, Григорий Александрович! Какой тут врач! Мы сами все тут врачи, – засмеялась она. – Вот вы порой такой странный, – назидательно заговорила Федосья. – Умный вы человек, книги читали, а простых вещей не маете. Переживала она сильно.
– Почему? – спросил Ларионов, чувствуя, как ему стало тяжело дышать.
Федосья замотала головой.
– Право, не скумекаете? Вам ли не знать?! Она же о вас переживала, что ж тут непонятного?
– Разве она так сказала? – Ларионов вскочил и стал ходить по комнате, а потом плеснул в стакан коньяку и выпил.
Федосья вздохнула.
– Вы что, ее не знаете? – не выдержала она. – Молчала как рыба. И ходила как тень. Только слепой бы не понял, что с ней. Да вы!
– Нужен я ей больно! – выпалил Ларионов, не скрывая уже своих чувств от Федосьи. – Разве что жалела…
– А что? – ответила Федосья. – Жалость разве не чувство?
Ларионов усмехнулся.
– Чувство, – промолвил он тихо. – Хоть так.
Федосья хитро прищурилась, наблюдая за ним.
– Теперь все наладится, – сказала она. – Увидите.
Ларионов посмотрел на нее сурово, думая о своем.
– Ну хватит. Разболталась, – буркнул он. – Я пойду в баню, а потом – спать.
Федосья поднялась, чтобы идти, но он добавил:
– А ты завтра никого ко мне не пускай. Я хочу разобраться в делах. Буду один.
Федосья кивнула и вышла на крыльцо. Там сидела Валька, болтая ногами.
– Ну дела-а, – запыхтела Федосья. – Рано радовались.
– Чего? – спросила Валька, зевая.
– Про Ирку сказала, а он тут же расстроился. – Федосья села рядом с Валькой. – Завтра велел никого не пускать.
– Ну и что? – Валька пожала плечами. – Он и раньше так говорил.
– Ой, чует мое сердце, в Москве что-то неладное было, – покачала головой Федосья. – Вот посмотришь – завтра сама увидишь.
Утром уже весь лагпункт знал, что Ларионов ночью вернулся и не выходит из дома. Вера дрожала, проходя мимо его избы. Но ни днем, ни вечером Ларионов не вышел. Не вышел он и на второй, и на третий день. И к концу третьего дня заключенные стали строить догадки. Кто-то говорил, что он сильно болен, кто-то – что у него неприятности, кто-то – что он уезжает навсегда из лагпункта.
Федосья попросила Кузьмича помочь успокоить народ.
