– А что я скажу? – Кузьмич снял ситцевую кепку и бросил ее на стол в доме Ларионова. Он плюхнулся на стул и вздохнул. – Э-хе-хе, Федосьюшка, что сказать-то им? Что начальник в запое три дня? Что с кровати подняться не может? Иринка-то, вон, бледная как тень ходит.
– С ней, что ли, поговорить? – задумалась Федосья.
Утром четвертого дня тишины Клавка ввалилась в хату Ларионова и приперла Федосью к печи. Федосья просила ее не шуметь и прижимала палец к губам.
– А ну выкладывай, – сказала Клавка. – Где начальник? Что тут у вас происходит? Люди неспокойны, хотят знать.
Федосья всплеснула руками.
– Говорить-то нечего, – прошептала она. – В запой ушел – вот и весь сказ. Такого еще не было. Выпивать – выпивал, но чтобы не просыхая четвертый день – это впервые. А в комнате что творится! Кузьмич только и выносит оттуда бутылки да смотрит за ним. Страсть что такое! Очень жалко его… а помочь не можем.
Клавка растерялась и стала чесать голову.
– Да-а, дела, – протянула она.
– Не знаю, когда все закончится. К нему же не подойдешь, когда он такой. Прибьет еще ненароком!
Клавка задумалась.
– Надо сказать, что пневмония у него, и Пруста вызвать, – вдруг сказала она. – Пруст приедет, заключенные успокоятся.
– А что такое пневмония? – недоверчиво спросила Федосья.
– А кто его знает, – засмеялась Клавка. – Хворь какая-то. От нее мигрень еще бывает. И, говорят, чаще у мужчин…
– Покумекаю. Надо Кузьмича подговорить! – Федосья закатила глаза.
На пятый день Вера шла в клуб, чувствуя, что не в силах больше выносить странного исчезновения Ларионова. Она повернула обратно к его дому, не дойдя до клуба, и робко вошла. В доме было тихо, словно никого и не было. Она услышала шорохи в кухне и прошла туда.
Валька чистила картошку и вскрикнула от неожиданности.
– Ира, ты? Чуть обморок кундячий не был! – перекрестилась она.
– Где Ларионов? – прямиком спросила Вера, дергаясь от волнения.
Валька закрыла дверь в кухню и перешла на шепот:
– Нельзя тебе здесь. Сейчас приедет доктор Пруст, за ним Кузьмич укатил!
– Он болен?!
Валька кивнула.
– Мигрень, – сказала она уверенно.
– Мигрень? – не выдержала Вера. – Что за чушь?! От мигрени люди не лежат сутками в постели!
Валька вспылила:
– А я-то тут при чем?! Федосья всю кашу заварила, ее и спрашивай! А по-хорошему, если хочешь знать мое мнение, – решительно сказала Валька, – то это из-за тебя он не выходит.
Вера отшатнулась и растерялась.
– Из-за меня? – тихо спросила она.
Валька вздохнула и продолжила чистить картошку.
– Да, – ответила она твердо. – Ты только не обижайся, я тебя уважаю. Ты мне нравишься, ты честная. Но майор по тебе сохнет, почитай, с тех пор, как тебя привезли. А с его работой сколько нервов. Вот и не выдержал, думаю. Жила бы с мужиком как полагается, он бы на крыльях летал, – закончила Валька и решительно бросила клубень в ведро с водой.
Вера беспомощно озиралась, чувствуя, как ее стали душить слезы. Ничего не отвечая, она направилась к выходу. У двери в спальню Ларионова приостановилась, но потом вышла и стремительно зашагала к клубу, где ее уже ожидали ученики. Она долго стояла на крыльце, задыхаясь от слез обиды. Как могла Валька упрекать ее? И все так думали, все! Все осуждали ее за то, что она отказала Ларионову. Все считали ее черствой и холодной. И что же? Вера утерла слезы. Это их дело. А он? Неужели он тоже так думает? Считает ее надменной? И что с ним? Что?!
Вера поднялась на второй этаж и вошла в класс.
Ученики ожидали ее в тишине. Они видели из окна, как Вера выбежала от Ларионова. Вера несколько минут тоже молчала, потом развернула книгу, пытаясь сосредоточиться.
– Да вы не волнуйтесь, Ирина Дмитриевна, – прошепелявил сочувственно Самсонов. – Все образуется! Мы к вам от души… Вы для всех тут – пример!
Вера подняла глаза на своих подопечных. Все они смотрели на нее без осуждения. Они понимали ее и уважали. И как она могла их подвести?
– Спасибо, Самсонов, – промолвила она со слабой улыбкой. – Давайте начнем урок. Я хотела поговорить о метаморфозах князя Андрея в романе Льва Николаевича Толстого «Война и мир» через метафорическое описание дуба…
Вера чувствовала, что самообладание вернулось к ней. Она по-прежнему думала о Ларионове, но замечала, что занятие любимым делом выносило ее из самых глухих тупиков.
Ларионов проснулся после полудня. Около пяти утра он закончил бутылку водки из партии, что привез из Москвы, и теперь был все еще пьян. В комнате стоял ушат. Он набрал ковшом холодной воды и жадно отпил. Окно в его спальне было занавешено брезентом. В комнате было темно и душно. Сквозь щели между окном и брезентом в комнату просачивался яркий свет. Значит, был день…
