– Когда же я смогу вернуться? – спросил Ларионов, не в силах скрыть разочарование.
Туманов вздохнул и поднял с преодолением на Ларионова глаза с набрякшими веками.
– Брат, кто же это может теперь знать. Пока начальство не решит.
Ларионов нахмурился. Он чувствовал, что Берия настроен выжать из него все соки. Тревога его была связана только с Верой. Он мучительно хотел увидеть ее и позаботиться о ней до того, как его переведут из лагеря. Его волновала и раздражала непредсказуемость ситуации, но он знал, что Туманов прав: необходимо проявить терпение, чтобы вынуть голову целой из пасти левиафана.
Ларионову казалось, что не было более напряженного и одновременно неприятного времени, чем то, что он теперь проводил в Москве. Ему становилось немного легче оттого, что он жил в доме Туманова, где Зинаида Михайловна разряжала атмосферу своими бесконечными, но непринужденными и дружелюбными разговорами. Но каждую ночь, возвращаясь с очередного заседания с едой и питьем, Ларионов ложился в постель с единственной мыслью: увидать Веру. Тоскуя по ней, он доходил до абсурдных фантазий, представляя ее рядом. Он испытывал стыд за эти грезы, но не мог противиться своей природе.
Прошло уже десять дней с момента его приезда в Москву и почти три недели с момента отъезда из лагпункта. Ларионов чувствовал себя заложником. Эта ситуация была тем более нелепа именно потому, что он мог в любой момент уехать, так как официально его никто в Москве не задерживал, но не мог сделать этого потому, что Берия не простил бы ему такого самоуправства. Туманов настаивал просто ждать.
Вера измучилась долгим отсутствием Ларионова, а главное, нахождением в неведении относительно его положения в Москве, и все еще старалась скрывать от друзей свои переживания. Она не отказывалась от обычных дел и как прежде, при Ларионове, занималась уроками и выполняла всякую черную работу в лагпункте по наряду, выдаваемому каждое утро. Но если в первые десять дней его отсутствия она всеми силами подавляла волнение, уговаривая себя, что Ларионов только добрался до Москвы и нечего переживать раньше времени, то спустя почти месяц с момента его отъезда ее страдания становились все менее беспочвенными. Она совсем мало ела, мало спала и непрерывно занимала себя делом.
Инесса Павловна, Полька и Клавка, теперь ее самые близкие подруги, пытались непринужденно втягивать ее в общие разговоры, но Вера участвовала в них отрешенно, бесконечно думая о судьбе Ларионова. Тем временем и Грязлов, и Паздеев казались невозмутимыми, и в Вере теплилась надежда, что Ларионов вернется или по крайней мере что с ним не случилось несчастья.
Грязлов следил за всеми, как крыса из норы, но не предпринимал никаких необычных действий. Его садизм был уже давно привычен заключенным, и никто не удивился, когда однажды в выходной день он заставил их петь пять часов подряд гимн на плацу под дождем. Некоторые женщины теряли сознание, их оттаскивали в бараки. Грязлов провоцировал заключенных, но на этот раз никто не посмел напасть на охру – память о кровопролитии зимой была свежа. Благо было лето, и сносить издевательства Грязлова все же было физически легче, невзирая на жару и комаров.
Как-то после рабочего дня Веру искали по лагпункту, но нигде в обычных местах ее не было. Губина, узнав об исчезновении Александровой, мрачно рыскала по лагерю, стараясь понять, что делать, но к Грязлову не шла, неосознанно остерегаясь его так же, как и зэки. Губина по регламенту обладала в лагпункте независимыми полномочиями, как начальник третьего отдела [57]. По тому же регламенту даже Ларионов обязан был согласовывать с ней определенные решения. На деле Губина сторонилась Грязлова и не искала с ним лишних стычек.
Она вернулась в классную комнату и принялась рыться в бумагах на учительском столе, пытаясь найти какие-то знаки. В углу, за партами, она вдруг увидела съежившуюся фигуру Веры. Губина вскрикнула от неожиданности и в сердцах сплюнула.
Вера сидела на полу, поджав колени, и смотрела в одну точку. Она немного дрожала и была бледна. Губина приблизилась к ней и растерялась. Она в нерешительности стояла, широко расставив ноги с крупными лодыжками.
– Александрова, – промолвила она нервно. – Ты чего тут сидишь? Тебя охра уже по всему лагерю ищет. Поверка скоро – марш в барак!
Вера беспомощно посмотрела на Губину, и дрожь ее усилилась. Губина подсела к ней и затеребила ее за плечи.
– Ты чего?! Плохо тебе, что ли? Вот черт-те что!
Губина озиралась, словно ища подмоги.
– Александрова! – не выдержала она. – Ты чего?
Вера схватила Губину за запястье. Руки ее были холодны.
– Люба Степановна, – вымолвила она. – Помогите!
Вера странно дернулась вперед и, впившись руками в юбку Губиной, затряслась от рыданий.
– Я больше так не могу! Не могу! Я не знаю, что делать! – закричала Вера.
Она подняла на Губину лицо, не в силах раскрыть ей причины своего горя.
Губина схватила ее за плечи.
– Да ты что?! Прекрати немедленно, Александрова! Прекрати, слышишь? Возьми себя в руки. Что за девка малахольная!
