Отец был довольно грамотным человеком, многим интересовался. Помню, как по вечерам он часто забирался на печь, задергивал занавеску, чтобы его никто не видел, и сердился, если мать или кто-нибудь из ребятишек звали его или заглядывали к нему. Меня же все время мучило любопытство — что он там делает? И как-то раз потихоньку, так, чтобы никто не заметил, я заглянул за занавеску. Я ожидал увидеть что угодно, но только не то, что увидел на самом деле. Отец просто-напросто читал газеты. Чего же тут прятаться, недоумевал я. И только позднее узнал, что читал он не румынские, а советские газеты, которые нелегально получал и давал отцу Иван Дущак.
Помню, как летом 1940 года мы с отцом поехали на поле. День был жаркий, ехали мы не спеша, о чем-то говорили. И вдруг я увидел, что наперерез нам бежит мать, отчаянно машет платком и что-то кричит. Отец остановил лошадь, и мы с тревогой стали ждать, пока она подбежит, так как разобрать ее крик было невозможно. Наконец мать подбежала и, с трудом переводя дыхание, сказала:
— Вертайтесь… Советская власть… пришла…
Мы усадили ее на телегу и вскачь помчались обратно. Село уже все гудело, как улей…
С приходом Советской власти каждый день приносил что-то новое. В школе отменили молитвы и уроки «закона божьего», чему все ребята были очень рады. Прошли выборы в Советы депутатов трудящихся. Беднякам стали нарезать земельные участки. Началась кампания по ликвидации безграмотности. Отца выдвинули в агитаторы. Теперь по вечерам он надолго пропадал— собирал односельчан, помогал им овладеть грамотой. Даже у меня, в ту пору еще мальчишки, было такое ощущение, что жизнь вдруг понеслась стремительно…
А через год началась война. Вскоре отец получил повестку. Помню, как всю ночь никто из нас не спал — собирали отца в армию. Утром мы — трое его сыновей — проводили отца до околицы. Больше мы его уже не видели. Он погиб в том же году на Херсонщине.
Молдавию вновь оккупировали румынские войска. Вернулись прежние порядки, которые, казалось, уже навсегда канули в прошлое. Но теперь они были гораздо жестче. А нашей семье приходилось еще хуже. Не было отца — кормильца и хозяина. Мне пришлось бросить школу и заняться хозяйством. Но хуже всего было то, что представители румынских властей всячески мстили нам за отца. Если распределяли работу — нам доставалось ее всегда больше, чем многим другим, если же продукты — то гораздо меньше. При каждом удобном случае нам давали понять, что мы вообще вне закона и что любой представитель румынских властей в любой момент может с нами сделать все, что захочет. И мы знали, что заступиться за нас некому.
Первое время мы еще держались, уверенные, что Советская власть скоро вернется и жизнь опять наладится. Но фашисты все ближе подходили к Москве. Румынские газеты и радио даже после разгрома немцев под Москвой трубили о том, что война вот-вот кончится победой фашистов. И мы стали падать духом.
Так и шли день за днем, месяц за месяцем без какой бы то ни было радости, без всякого просвета, без малейшей надежды…
Как-то мы с соседом Иваном Стадничуком пошли на рыбалку, которая бывала хорошим подспорьем в нашем весьма однообразном питании. Но на этот раз рыбалка не ладилась. Рыба куда-то пропала, и от нечего делать мы разговорились о жизни. Иван был всего на год старше меня, и обычно эта разница в возрасте мало ощущалась.
Разговор начался с того, что мы стали дружно ругать фашистов — и немецких и румынских, возмущаться их порядками и несправедливостью. Но едва я с сожалением вспомнил о Советской власти, как Иван вдруг начал мне возражать:
— Нет, Паша, хотя при Советской власти такое, как сейчас, не творилось, но и в ней тоже нет ни истины, ни справедливости.
— Как же нет? — возмутился я. — Землю беднякам дали? Дали. Богатеев прижали? Прижали. И правильно— почему одни должны жиреть, а другие от голода пухнуть? Начальство назначали или сам народ выбирал? Грамоте всех учили? А ты говоришь, что у Советской власти не было ни истины, ни справедливости! Сам же согласен — такого, как сейчас, при Советской власти не было.
— Ты, Павел, словно малый ребенок, — усмехнулся Иван, — о мелочах печалишься, а о главном не помнишь. Землю дали, власть выбирали, безграмотных учили… Разве в этом истина? В Библии сказано: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?!
К тому времени (а было мне уже не то четырнадцать, не то пятнадцать лет) я не то чтобы стал яростным безбожником, но и к богу, и к православной вере, и ко всему, что связано с ними, относился с настороженностью. Мать то и дело вспоминала бога или святых угодников, а я, так же как и отец, скептически хмыкал или раздраженно спрашивал, куда же они все подевались или, может, оглохли от старости, что никак ее не услышат. Мать привычно сердилась, но и сердилась она теперь уже так робко и пришибленно, что мне становилось жаль ее, и я решал, что больше ничего не буду говорить в таких случаях — пусть себе молится и причитает, если ей так легче. Но через некоторое время опять не выдерживал, а потом снова раскаивался и жалел мать.