— У нас, кстати, уже и свидетели есть… Целых два! Малолетние, правда… Тоже в какой-то корчме на Остоженке крутятся. О! Их-то я прямо сейчас в отчет и впишу. Как их… Ммм… Колька с Антипом. Черт, и впрямь холодно! Чего ж так дует-то?
Обхватив себя за плечи, Иван посмотрел на дверь — ну, точно, приоткрыта.
— Ты что же это, Митька, кричишь, что замерз, а дверь не захлопнул?
— Да захлопывал я!
— То я открыл! — к удивлению всей троицы, в горницу неожиданно вошел подьячий Ондрюшка Хват. Кивнув, уселся как ни в чем не бывало на лавку. — Слышу — голоса, дай, думаю, зайду, отвлекусь чуток от дел насущных. Не помешал?
— Да не очень, — Митрий повел плечом. — Что, Ондрюша, тоже делишки не переделать?
— И не говори, — расхохотался подьячий. — Шайка, вишь, завелася в Китай-городе — кошельки с поясов режут, только звон стоит! Умельцы! Семен Никитич приказал — коли за неделю не поймаю, загонит меня в простые писцы али в пристава.
— Так ты ловишь?
— Поймал уже, — Ондрюшка Хват довольно потер руки. — В пыточной сидят, признание сочиняют. Никуда не денутся!
— Хорошо тебе, — покачал головою Иван. — Вот бы и нам так… Послушай-ка, а с Чертолья у тебя никаких татей нет? Или — остоженских?
— С Чертолья? Нет, — подьячий досадливо покачал головой. — Были бы — поделился б. Как не помочь хорошим людям? Что, упыря своего нашли? Судя по молчанию — нет. Жаль. Кстати, бумаги у вас лишней нет? Хотя бы пару листков, а то язм опоздал сегодня.
— Да вон, — хохотнул Прохор. — Бери на любом столе, жалко, что ли!
— Вот, благодарствую. — Ондрюшка живо сграбастал со стола бумагу.
— Эй, постой, постой, парень! — вдруг возмутился Иван. — Ты наши записи-то верни!
— Ах ведь, и правда, тут чего-то написано… — Подьячий вчитался в бумаги. — Скоропись понятная… Это ты так пишешь, Иване? Молодец. Не у многих дьяков столь хорошо выходит! Нате, забирайте ваши отчеты, у меня своих хватает… Так из той пачки возьму? Ну, вот и славно…
Еще поболтав о чем-то, подьячий ушел, на прощанье поблагодарив парней за бумагу.
— Что это он сегодня без бумаги остался? — удивленно хмыкнул Митрий. — Обычно так такой ушлый — а тут…
— Дела, вишь, у него важные оказались.
— Ага, важные… Не важней наших.
Дописав отчеты, друзья наконец покинули приказные палаты и, сев на казенных коней, поехали домой, в Замоскворечье. Темнело уже, и в синем, очистившемся от туч небе зажигались звезды. Кургузый месяц, зацепившись рогом за Спасскую башню, висел над Красной площадью, отражаясь в золоченом куполе колокольни Ивана Великого, рядом с которым светился расписным пряником Покровский собор. Переехав по льду Москву-реку, парни повернули от Ордынки направо, пересекли Большую Козьмодемьянскую улицу и оказались наконец на Большой Якиманке, где — ближе к Можайской дороге — и располагалась усадебка, пожалованная всем троим заботами Ртищева. Хорошая была усадебка — небольшая, уютная, с высокими теремом и светлицею, с сенями, с теплыми горницами и опочивальнями. Рядом, на дворе — конюшня, амбарец с банею да избенка для слуг — целого семейства, не так давно принадлежавшего бывшему хозяину усадьбы, боярину Оплееву, сосланного царем Борисом за какие-то провинности в Тобольский острог. Боярин взял с собой почти всех слуг, кроме вот этих, уж больно оказались стары дед Ферапонт да бабка Пелагея.
А новым хозяевам сгодились — служили не за деньги, а так — лишь бы не выгнали, и служили на совесть: бабка стряпала, а дед присматривал за двором да топил баню. Вот и сейчас, как только въехали во двор, потянуло запаренными вениками…
— Господи, никак старик баньку спроворил! — удивленно воскликнул Прохор. — С чего бы?
— Как это — с чего? — засмеялся Иван. — Чай, суббота сегодня!
Прохор гулко расхохотался:
— А ведь и вправду — суббота! Ну, мы и заработались… Что ж, это хорошо, что баня…
А дед Ферапонт, накинув на согбенные плечи старый армяк, заперев на толстый засов ворота, уже успел отвести на конюшню лошадей и теперь лукаво посматривал на парней:
— Что, поддать парку-то?
— А и поддай, старик! Поддай! Да не жалей водицы…
Ребята обрадованно загалдели.
— Ну, наконец-то, явились! — вышла на высокое крыльцо Василиска. — Пошто там смеетесь-то, в темноте? Трапезничать будете?
— Будем! — Парни еще больше захохотали. — Только после бани, Василисушка!
А дед Ферапонт уже старался вовсю! Плеснул на раскаленные камни воды, запарил венички: Митька вошел первым — едва на четвереньки не встал, до чего жарко!
— Ну, ты, старик, того… Как бы не угореть!
Дед ухмыльнулся:
— Угорают, Митьша, от плохого пару, а у меня завсегда пар знатный! Веничком-то попотчевать?
— Погоди, — Митрий уселся на лавку. — Дай отдышаться.
Сбросив одежку в предбаннике, вошли и Прохор с Иваном, оба крепкие, стройные, не чета тощему Митьке.
— А ну, дед, давай сюда веники! Эх, хорошо! Митька, ложись на полок. Ты, кажется, на кашель жаловался?
— Нет, нет, — опасливо отмахнулся Митрий. — Это не я жаловался, это Ртищев…
— Ты на начальника-то не кивай! Ложись, кому говорю?!
— А может, не надо? Я и сам как-нибудь попарюсь…
— Ложись, не то хуже будет!
