— Да я вижу, что хорошие, — присаживаясь, Михайло улыбнулся в усы. — Винишко пьете? — Он заглянул в кружки. — Напрасно. Для своих есть тут у хозяина кое-что… Сейчас… Эй, парнище, — он ухватил за рукав пробегавшего мимо служку. — Скажи Флегонтию, пущай белого вина нальет. Для Михайлы Пахомова.
— Сделаю, Михайло Пахомыч, — поклонился слуга.
Иван усмехнулся:
— Ишь, как тут тебя величают!
— Так все вокруг когда-то батюшке моему принадлежало! — горделиво сверкнув очами, Михайло стукнул кулаком по столу. — До тех пор, пока царь… Тсс… Про то вам знать не надобно.
— Пожалте, Михайло Пахомыч. — Подбежавший служка с поклоном поставил на стол изрядный кувшинец и большое блюдо с дымящимися пирогами. — Пирожки с вязигою. С пылу, с жару! Угощайтеся.
— Угостимся! — Михайло самолично разлил принесенное вино по кружкам. — Ну, вздрогнули!
Иван глотнул… и закашлялся! Ну и вино — аж глаза на лоб лезут. Не вино — самая настоящая водка!
— Водка, водка, — занюхав выпитое куском пирога, засмеялся Михайла. — Хорошая, не какой-нибудь там перевар.
— И как хозяин-то не боится? — Прохор покачал головой. — Ведь не царев кабак… А ну, как донесет кто?
— Не донесет, — ухмыльнулся Михайло. — Только верным людям тут наливают. Ну, еще по одной?
Иван махнул рукой:
— Давай… Корней нам тут какие-то страсти рассказывал. Про истерзанного парня.
— Да, — Михайло пожевал пирога, — жаль парнишку. Ошкуй, говорят, напал. Я б этих бояр, что за своей живностью не следят, вешал бы на их же воротах! Ничего, придет истинный царь…
— Какой-какой царь? — перебил Прохор.
— Никакой, — Михайло зло сжал губы. — Ничего я такого не говорил — показалось вам…
— Ну, показалось — и показалось. — Иван незаметно наступил Прохору на ногу и улыбнулся Михайле. — Ты про ошкуя рассказывал.
— А, — взгляд собеседника подобрел. — Про это — можно. Вот, говорю, бояр бы за этих медведей наказывать — никаких ошкуев бы не было. Мужи здешние собираются все Чертолье прочесать — может, где и берлога отыщется? Хотя… это ведь наш, бурый медведь, по зиме в берлоге спит, ошкуй-то не спит, бродит. Ничего, отыщется!
Иван поддакнул:
— Уж поскорей бы. А что тот парнишка, Ефим…. Его ошкуй утром задрал или, может, ночью?
— Вечером, скорее всего… — подумав, отозвался Михайло. — Видать, припозднился парень.
— Припозднился? Откуда?
— Ишь, любопытные вы какие… Все вам и расскажи!
— Так и расскажи — интересно же!
— Интересно им, — Михайло вновь потянулся к кружке. — Помянем-ко, братцы, Ефима. Хороший был парень, царствие ему небесное!
Все молча выпили. Иван, правда, не до конца, и так уже в голове шумело, а еще ведь дела делать надобно. Разузнать, к кому это хаживал молодой княжич. Псст… Как это к кому? А не было ль у него поблизости какой зазнобы? От того — и в тайности все. Дело молодое, знакомое…
— Дева-то его, поди, убивается, — негромко, себе под нос, но так, чтоб собеседникам было хорошо слышно, промолвил Иван.
— Какая еще дева?
— Ну, та, к которой он ходил.
Михайла похлопал глазами:
— А ты откель знаешь? Сказал кто?
— Так догадался.
— Догадливый… И впрямь, к девице одной он ходил… Да не очень удачно, думаю. Все грустный возвращался. Иногда про зазнобу свою рассказывал… Марьюшкой называл…
— Марья, значит.
— Ну да, Марья. Я так смекаю, она Ефиму не ровня — из купцов или богатых хозяев. Не знатного рода. Но, как Ефим говорил, батюшка его, князь, только бы рад был, ежели б все вышло. Тогда бы был повод нелюбимого сынка части наследства лишить — дескать, женился черт-те на ком не по батюшкиному слову, так-то!
— Вон оно что! А Марья — она хоть откуда?
— Да черт ее… — Михайло посопел носом. — За Москвой-рекой живет где-то… На Кузнецкой слободе, кажется…
— Так-так… — прошептал Иван. — Значит, Марья с Кузнецкой… А что, — юноша повысил голос, — не дальний ли круг — со Скородома на Кузнецкую через Чертолье таскаться?
Михайло насторожился, посмотрел подозрительно:
— А ты откель знаешь, что Ефим со Скородома?
— А… вон, Корней сказывал…
Купчина Корней уже сладко спал, уронив голову на руки. С бороды его все так же свисала капуста.
— Тут все в тайности дело, — негромко пояснил Михайла. — За Ефимом-то батюшкой его человечек специальный был пущен — следить. Ефим про то прознал — вот и делал вид, что ездил просто на постоялый двор — пьянствовать. А на самом-то деле здесь только переодевался — и в Замоскворечье, к зазнобушке… Да что мы все о грустном? Выпьем?
Не дожидаясь ответа, Михайла намахнул кружку и, утерев губы рукавом, поднялся с лавки:
— Ну, благодарствую за вино… Пора мне.
— Счастливо.
Приятели дождались, пока он вышел, и тоже направились по своим делам. Хозяину, Флегонтию, сказали, что еще вернутся, хотя, конечно, понимали, что вряд ли.
Засели у себя на усадьбе — по пути было, от Большой Якиманки до Кузнецкой идти — тьфу. Поговорили, прикинули, что к чему, выходило — на Кузнецкой следовало искать какого-нибудь богатого человека, купца или из мастеровых. Ясно, что не боярина и даже не дворянина.
— Тем лучше, — потер руки Прохор. — Быстрей найдем.
