— Потому, возможно, и живы, — неожиданно улыбнулся Митрий. — Ты там что-то говорил про еду?
Оказавшийся предателем — а как еще его назвать? — ну, пусть шпионом, лазутчиком, — Михайло Пахомов приказание «царевича» исполнил самым тщательным образом, строго-настрого предупредив, что бежать им сейчас, по сути, некуда: весь Путивль был на стороне Дмитрия душой и сердцем. Жители Путивля силою удержали возле себя самозванца, когда в силу невзгод он лишь попытался уехать, понимали — в случае поражения от войск Бориса Годунова их ждет ужасная участь. Как в Комаричской волости, где не знающие жалости и христианского смирения войска Годунова мучили и убивали всех, от мала до велика, — кровь текла рекою. Путивляне, естественно, не хотели подобной участи для себя, а потому служили Дмитрию не за страх, а за совесть. Следует сказать, что и он пожаловал жителям города множество различных льгот.
— Так что, парни, в случае чего — вас здесь выдаст первая же попавшаяся собака или помойный кот, — весело пояснил Михайла. — С другой стороны, государь вас, похоже, жалует. Он любит авантюристов. Ну что, пошли обедать? Потом подкину вам одежонки…
Пообедали неплохо, пусть без особых изысков, но вполне сытно — овсяный кисель, ячменная каша, пироги с рыбой, налимья и стерляжья уха, печеные караси, сбитень. После сытного обеда пошли одеваться: Прохору досталась знатная смушковая бекеша, надев которую, он сразу стал выглядеть этаким ясновельможным паном, Митьке пришелся впору короткий черный кафтан с желтыми отворотами, а Ивану — кунтуш кровавого темно-красного цвета с желтым шелковым кушаком и такими же тесемками-завязками.
— О! — оглядев троицу, довольно ухмыльнулся Михайла. — Экие гарные хлопцы! Что ж, идите в горницу, можете отдохнуть, только крепко не спите, упаси вас Боже попасться на глаза государю днем с заспанной рожей. По разуменью царевича — днем только годуновские бездельники спят.
— Да ладно уж, не заснем, — уверил Прохор и, войдя в горницу, сразу же бросился на кровать — захрапел.
Дверь, кстати, снаружи заперли на засовец. Иван с Митрием первым делом подошли к окну. Знатное было оконце, вернее, оконца, их в горнице имелось два — оба большие, с верхним полукружьем и свинцовым переплетом да не со слюдой, а со стеклами.
— Переплетик-то так себе, хлипенький, — проведя рукою по подоконнику, негромко заметил Иван. — В случае чего, запросто ногой вышибить можно.
— Зачем ногой? — Митрий с усмешкой кивнул на храпящего Прохора. — Есть у нас, кому вышибать.
Загремел засов, но в дверь вполне вежливо постучали:
— Можно?
— Нет, нельзя!
— Шутники… Ну, оно и правильно, — в горницу заглянул Пахомов. — Кто тут в вашей компании главный? Полагаю, ты, Иван? Пошли, государь тебя видеть желает!
— Что ж, — Иван одернул кунтуш и подмигнул Митьке. — Ну, не поминайте лихом!
— Идем, идем, — поторопил Михайла. — Государь ждать не любит.
Выйдя из избы, они, в сопровождении двух казаков с саблями и пистолями, миновали безлюдную площадь и оказались у ворот обширных хором, видимо раньше принадлежавших какому-нибудь боярину или богатому купцу. Впрочем, очень может быть, этот самый боярин-купец и посейчас там проживал, вполне довольный выпавшей честью принимать у себя столь высокого гостя, в царственном происхождении которого, похоже, здесь никто и не сомневался. Но Иван-то знал, знал! Ведь те грамоты, спрятанные в монастыре Мон-Сен-Мишель, ведь они говорили ясно — никакой Дмитрий не царь. Самозванец! И как такому служить? Полнейшее бесчестие.
— Можно, государь? — приоткрыв дверь, поинтересовался Михайла.
— А, Пахомов! Ну, наконец-то, явился, — засмеялись за дверью. — Ну, заходи, заходи.
Ничего себе — царевич! Вот этак по-простецки — «заходи-заходи». А как же дворцовый чин, субординация? Ну, да что взять с самозванца?
В обширной горнице, напротив большой, покрытой сине-желтыми изразцами печи, за небольшим овальным столиком на резных стульях сидели трое и азартно резались в карты — игру, в порядочном московском обществе не принятую. Самозванец, в коротком кафтане темно-голубого бархата с белым отложным воротником, чем-то походил на подгулявшего польского шляхтича. Азартно бросая карты, он то и дело приговаривал:
— А мы — тузом! А мы трефами… А вот и козырь — что вы на это скажете, господин Лавицкий?
— Скажу, что вы, похоже, выигрываете, государь. — Лавицкий — хитроглазый малый с выбритым до синевы подбородком — принялся тасовать колоду. Третий — жизнерадостный кудрявый толстяк во французском, с разрезами, платье, — обернувшись, с любопытством оглядел Ивана. — Это вот он и есть, государь?
— Он, он, — захохотал самозванец. — Давно хотел с ним побеседовать, а вот вас, господа, извините, попрошу пока выйти.
— О, конечно, конечно, великий государь.
Иностранцы — поляки, кто ж еще-то? — быстро покинули горницу.
— А ты чего ждешь, господин Пахомов? — Дмитрий вскинул глаза. — Я же сказал — хочу спокойно побеседовать… тет на тет, как говорят французы.
— Вы знаете французский, месье? — удивился Иван.
Самозванец снова расхохотался:
