— Ну? — попив кваску из стоявшего на подоконнике кувшинца, Митрий грустно вздохнул. — Что, пора на доклад идти? Видали, как Ондрюшка сейчас к Овдееву пробежал? Сияет! Ровно голый зад при луне — светится. Видать, выбил чего-то… А нам и докладывать нечего. Деньги только казенные на кабак зря потратили — стыдно начальству в глаза смотреть.
— Так и не смотрите, — махнул рукой Иван. — Я один схожу, доложуся. Сиднями-то мы целый день не сидели — все где-то бегали. А что разузнали мало — так не повезло пока.
Потуже затянув пояс, юноша поправил воротник и, чуть улыбнувшись, вышел.
— Не повезло? — Овдеев выслушал доклад без особых эмоций. — Что ж, бывает. Ондрюшку Хвата в пример вам ставить не буду — больно уж прыток. У него в пыточной чего и не было — скажут. — Стольник раздраженно поджал губы. — А тебе, Иван, и парням твоим тако нельзя! Ондрюшка мелочь тянет — Тургенева, Калачника, прочих. А у вас дело иное — высшие бояре, князья! Тут сгоряча нельзя…
Овдеев задумался, опустив большую голову, почесал высокий, с большими залысинами лоб, и Иван вдруг неожиданно подумал, что им сильно повезло с начальством. Другой бы грозил, требовал, а этот, вишь, не торопил, выслушал спокойно. Впрочем, наверное, с боярами так и надо — осторожненько!
— Петр Федорович Басманов вас, вероятно, вызовет, — медленно произнес стольник и, неожиданно понизив голос, попросил: — Ну-ка, Иван, глянь-ка за дверь… осторожненько!
Послушно повернувшись, Иван приоткрыл дверь… Что-то, невидимое в темноте, прошуршало по коридору, исчезнув за углом.
Овдеев, впрочем, ничуть не удивился:
— Так и знал — подслушивают.
— Догнать?
— К чему? «Имя им — легион». Просто прикрой дверь поплотнее.
Юноша исполнил требуемое, обернулся.
— Теперь садись, — стольник кивнул на скамью. — И не говори громко, понял?
— Само собою.
— Итак, о Басманове. — Овдеев вдруг встал, подошел к окну и на всякий случай прикрыл его ставней. Тут же зажег стоявшие на столе в бронзовом шандале свечи. И без того было душно, а от пламени свечей стало еще жарче, Иван украдкою вытер со лба пот. А вот стольник словно бы не чувствовал никакой жары, да и наступившая полутьма ему, похоже, нравилась.
— Петр Федорович Басманов Шуйских очень не любит, — тихо продолжил стольник. — Потому, возможно, будет на вас наседать, требовать ускорить следствие, побольше хватать, пытать… Ты, Иван, его не очень-то слушай. С Шуйскими — особенно с Василием — не торопись, пытками не увлекайся, дело веди осторожно, но хватко. Не отвлекайся, — впрочем, тебе и некуда отвлекаться, других-то дел нет.
— А упырь? — осторожно напомнил юноша. — Ну, тот, черторыйский, которого вы едва тогда не подстрелили.
Овдеев согласно кивнул:
— Дай срок, займемся и упырем… Хотя он вполне мог и утонуть — ведь больше никаких кровавых дел на Москве не случалось. Впрочем… — Стольник наморщил лоб. — Там ведь парнишка какой-то проходил, потерпевший… знакомый ваш… как его?
— Архипка, купца Ерофеева сын.
— Ах, купца Ерофеева… Он что рассказывал-то? Лица, лица упыря, случайно, не разглядел? Опознать сможет?
— Не разглядел, к сожалению, — Иван махнул рукой. — Темновато было. Да я ведь уже о том докладывал.
— Да помню, помню… — Овдеев неожиданно улыбнулся. — Значит, так: наказываю Ондрюшки Хвата успехам не завидовать, следствие вести осторожно и тщательно. О ходе расследования каждый день докладывать мне.
Иван вскочил со скамьи:
— Слушаюсь, господин стольник! Разрешите идти?
— Идите, господине Леонтьев. Работайте. И да пошлет Господь нам удачу.
— Ондрюшки Хвата успехам не завидовать, следствие вести осторожно и тщательно! — с порога выпалил юноша. — Не мной сказано, но начальством. Сиречь — обязательно к исполнению.
Митрий тут же заулыбался:
— Вот славно! Теперь уж можно не торопиться, кого попало не хватать и вообще…
Прохор перебил его, небрежно махнув рукой:
— Можно подумать, мы раньше кого попало хватали!
— Ладно, парни, не ссорьтесь! — потерев ладони, Иван посмотрел в окно, на длинные темные тени соборов и кремлевских башен. — Похоже, смеркаться скоро начнет. Рабочий день, считаю, закончен, поехали-ка, братцы, домой. Василиска пирогов обещала напечь.
С утра сияло солнце. Выбравшись откуда-то из-за Скородома, оно отразилось в спокойных водах Москвы-реки и Яузы и, чуть приподнявшись, зависло над маковкой деревянной церквушки Флора и Лавра. Оттуда и светило — прямо в глаза вышедшему на крыльцо Ивану. Тот был уже одет по-рабочему — темный кафтан доброго немецкого сукна, узорчатый пояс с засунутой за него плеткой, сабля у пояса хоть и не висела — неприлично было ходить по городу с боевым оружием, сабля не шпага, а Россия не Франция, зато топырился за пазухой кистень, в кошеле на поясе тяжело перекатывалась свинчатка — кастет, а за голенище правого сапога был засунут длинный и узкий нож. Без подобного набора ни один московский житель на улицу выходить не рисковал в любое время суток: еще памятны были страхи о великом недавнем голоде, когда люди охотились на людей ради человечьего мяса.
