— И не отберут. Я подпишу указ — Овдееву укажу, чтоб бумаги все приготовил.
Парни радостно переглянулись:
— Спаси тя Боже, великий государь!
— Да хватит вам все время кланяться, — прищурился Дмитрий. — Прямо хоть не скажи слова. Зазвал бы вас в гости — поболтать, с тобой, Митька, сыграть в шахматы… Да только, боюсь, не пропустят вас мои бояре. Да и играешь ты, Митька, уж больно хорошо — не стыдно будет самого царя обыгрывать?
Митрий не успел ответить — к царю уже с криками бежали бояре:
— Батюшка-государь, батюшка-государь…
— Во, видали? — Царь непритворно вздохнул и с досадой покачал головой. — Шагу ступить не дают. Ладно, будет время — обязательно загляну к вам в приказ.
Махнув на прощанье рукой, Дмитрий неспешно направился навстречу боярам.
В этот день приятели решили разделиться, естественно — в целях ускорения следствия. Овдеев, правда, не очень торопил, но Петр Федорович Басманов, пользуясь своим высоким положением у государя, наехал-таки, пообещав «сбросить с должностных чинов в простые пристава», коли через пару дней вина Василия Шуйского не будет полностью установлена. Пару дней… Хорошо ему говорить…
Иван все же заглянул в пыточную, вспомнил про данное обещание. В сыром полуподвальном помещении смердело нечистотами, давно немытым человеческим телом и кровью. Кто-то стонал, кто-то надсадно отхаркивался, кого-то деловито били.
— Где тут Ондрей Хват?
— Старший дьяк? — узнав Ивана, улыбнулся дюжий мускулистый мужик — пристав. Показал рукою. — А эвон, в той каморе. С Елизарием-катом допрос ведут.
Поморщившись от внезапно раздавшегося дикого крика, юноша прошел в дальний конец полутемного коридора и, сплюнув, решительно толкнул дверь.
В небольшом помещении с низким сводчатым потолком и каменным полом была устроена дыба, на которой, подвешенный за вывернутые за спину руки, висел голый по пояс парень с разбитым лицом и потухшим взором. С носа на грудь капала красная юшка, стоявший рядом кат Елизарий — здоровенный бугай с бугристыми мышцами и маленьким лбом, внезапно взмахнув кнутом, ударил парнишку по спине. Брызнула кровь, несчастный выгнулся, заорал надсадно и громко:
— Не на-а-адо!
— Ожги-ка его еще разок, Елизар, — коротко приказал сидевший за небольшим столом прямо напротив дыбы дьяк — Ондрюшка Хват.
Палач послушно исполнил указанное. Парнишка завыл…
— Могу единым ударом хребтину перешибить, — покосив глазом на вошедшего, похвастал кат. — Показать?
— Перешибешь, когда скажут. — Дьяк жестко прищурился и посмотрел на вошедшего. — Ба-а! Какие люди! Что, тоже кого пытать понадобилось? Занимай, Иване, очередь на Елизара — знатный кат, дело свое дюже знает. Мертвый заговорит.
Палач от похвалы покраснел и конфузливо поклонился:
— Мы, это… Мы завсегда рады… Кликните только, господине Иван…
— Ох, Елизар, Елизар, — усмехнулся вошедший. — Сколь тебя знаю, ты все тот же скромник. И не меняешься совсем, не стареешь даже…
— Ни одного седого волоска! — скромно потупился кат. — Хоть и работенка того, тяжелая…
— Да уж, оно конечно, — посмеялся Иван. — А лет-то тебе сколько?
— Сорок пять!
— От, надо же! — завистливо подивился дьяк. — Нам бы с тобой, Иван, в годах так вот сохраниться… У тебя, Елизар, поди, и внуки уже?
— Внучка, Меланьюшка… — Глаза палача зажглись вдруг такой любовью, такой необыкновенной нежностью, что Иван подивился на миг — уж больно нелепо выглядел в руках такого человека окровавленный кнут. Впрочем, чего тут удивляться? Внучка внучкой, а служба службой.
— Был у меня во Франции один знакомый кат, — ностальгически вздохнул юноша. — Поэт, между прочим… Ну, да я не об этом. Слушай, Ондрюша, за тобой, говорят, паренек один есть… ммм… Игнатом, кажется, кличут.
— Игнат, Михайлов сын? По делу Петра Тургенева?
— Ну да, да…
Ондрюшка расхохотался:
— Так вон он, на дыбе и висит.
Услыхав свое имя, отрок со страхом приоткрыл левый глаз, правый не открывался при всем желании — так заплыл синяком.
— Ишь, смотрит, — хохотнул дьяк. — Говоришь, нужен?
— Ну да, — Иван кивнул. — Поработать с ним вдумчиво… С Овдеевым я согласую.
— Что ж… — Ондрюшка почесал бороду. — Сегодня он мне еще нужен, ну а завтра — милости прошу, забирай. На себя только переписать не забудь.
— Не забуду. А сегодня никак нельзя его?
Дьяк задумчиво поморщил лоб:
— Если только к вечеру…
— До вечера вы его тут так уделаете, что…
— Мы? — встав из-за стола, Ондрюшка Хват потянулся. — Пойдем-ка, Иване, на улицу, воздухом хоть подышим… Ты, Елизар, за подследственным пока последи… дыбу-то ослобони… во-от…
А на улице разгорался солнечным блеском чудесный летний денек — теплый, но не жаркий, с дующим с Москвы-реки ветерком, с медленно плывущими облаками, молодыми березками под самым окном и пронзительно-голубым небом.
— Хорошо-то как, Господи! — умилился дьяк. — Вот этак, выйдешь когда из застенка — тогда только всю эту красоту и почувствуешь… Тебе парень-то этот, Игнат, зачем нужен?
— Да так… Есть она мысль…
