— А я-то его хотел было лиходеем пустить. — Ондрюшка Хват вновь посмотрел в небо. — Да, чувствую, слабовато будет… Хлипкий парнишка-то, сейчас-то мы его, считай, не бьем, пугаем, а коли злодеем-крамольником его выставлять — это ж полную пытку надо…
— Само собой, — кивнул Иван.
— А он ее выдюжит?
— Сомневаюсь.
— Вот и я — сомневаюсь. Так что вечером, так и быть, забирай… Мать его тут приходила, еду принесла… я сразу-то запретил, а потом закрутился, про нее и запамятовал совсем. Боюсь, как бы теперь не нажаловалась… Батогов-то неохота отведать.
— Батогов? — изумился Иван.
— А ты что, не слыхал новое царево распоряженье? — Дьяк удивленно округлил глаза. — Так и сказано — ежели из приказных кто уличен будет в мздоимстве, мошенничестве, волоките иль посетителей забижать будет — в назиданье другим бить того батогами нещадно!
— Ну?!
— Вот те и ну! С Разрядного приказа уже, говорят, пятерых отдубасили. Прилюдно, на площади. Народишко кругом стоял, смеялся да приговаривал — так, мол, вам, крапивное семя, так! Вот теперь и смекай — как бы никого не забидеть. Ты уж, как парня на себя перепишешь, передачку-то разреши да с матерью будь поласковей.
— Буду, — пообещал Иван. — Куда уж теперь денешься?
Игнатку он освободил этим же вечером. Переписал на себя, вывел к матери, та — довольно молодая еще, простоволосая женщина — аж обмерла, запричитала радостно, потом обернулась к Ивану, на колени бухнулась:
— Храни тя Господи, боярин младой!
— Да не боярин я, — отмахнулся юноша. — Сыне боярский. Ты, мать, к синяку-то свинчатку привяжи — пройдет.
— Ужо привяжу! — Мать ласково гладила сына по голове. — Синяк-то — ништо, и дыба — невелика беда. Главное, голову не срубили. Живой!
— Голову у нас, мать, теперь рубят только по приговору суда или Боярской думы, утвержденного царем-батюшкой, — неожиданно обиделся Иван. — Понимать надо!
— Господине! — позвал кто-то.
Иван обернулся: у крыльца стоял Елизар, палач, и держал в руках кафтан, добротный такой, зеленый, с желтыми красивыми пуговицами.
— Малец-то, вишь, кафтанец в темнице забыл… А нам чужого не надо!
— Эвон, малец твой… — Иван усмехнулся, кивнул. — Отдай матери.
Елизарий с поклоном протянул кафтан:
— Возьми, матушка, да не рыдай так, не гневи зазря Господа.
Развернувшись, палач простился с Иваном и быстро зашагал прочь, — видать, были еще дела.
— Это кто ж такой? — Перестав причитать, женщина деловито набросила на сына кафтан.
— Кат, — меланхолично отозвался Иван. — Елизарием кличут. Он кафтан и принес.
— Видать, хороший человек, — перекрестилась женщина. — Совестливый.
— Наверное.
Пожав плечами, юноша поднялся в приказ. Нужно еще было уладить освобожденье с Овдеевым, да и так, доложить кое о чем — не зря ведь день прошел, удалось-таки разговорить парочку Василия Шуйского холопов.
Впрочем, о князе Василии стольник теперь не слушал, сразу же перебил, обрисовав изменившуюся ситуацию короткими рублеными фразами:
— Нет больше Василия Шуйского! Кончился. Арестовал его государь. Скоро казнь.
— Вот как…
— Так… — Овдеев немного помолчал, а затем понизил голос, как делал всегда, когда хотел сказать что-то особенно важное: — Ты со своими парнями другим лиходеем займись — Михайлой Скопиным-Шуйским. Вот кто, думаю, настоящий крамольник! Умен, злоковарен, молод — всего двадцать лет. А уже о таких чинах возмечтал, другим-то и к пятидесяти не снилось. Вот об этом Михайле я, с вашей помощью, должен знать все: где, с кем, в какое время бывает, о чем разговаривает, даже — что думает! Ясно?
Юноша молча кивнул.
— Свободен, — махнул рукой стольник.
Поклонясь, Иван обернулся в дверях:
— Я тут парнишку одного, по тургеневскому делу, к себе забрал…
— Тургенева завтра казнят, — поморщился стольник. — А посему — с парнем этим можешь делать, что хочешь. Хочешь — выпусти, хочешь — по какому другому делу пусти.
— Лучше соглядатаем своим сделаю.
— Тоже верно. Еще вопросы?
— Нет.
— И славно! Михаил Скопин-Шуйский — вот теперь ваша главная задача!
Немного времени спустя князь Василий Шуйский был обвинен и изобличен… в преступлении оскорбления величества и приговорен императором Дмитрием Ивановичем к отсечению головы…
Людское море волновалось на площади, переливалось волнами, кричало, било через край, иногда создавалось впечатление, что вот-вот выйдет из огражденных краснокирпичными стенами берегов, выплеснется в Белый город и, затопив его тысячеголосым многолюдством, ухнет с холмов вниз, в Москву-реку. Занявших кремлевские башни поляков, похоже, это сильно тревожило, не раз и не два уже какой-нибудь нетерпеливый жолнеж вытаскивал из ножен саблю… вполне понимая, что, ежели что случится, никакая сабля не поможет, да что там сабля — не помогут ни пищали, ни пушки.
