Нет смысла далее задерживаться на заблуждениях революционеров о возможности избегать подавления; можно продолжать и продолжать, но всё вернулось бы к тому же основному пункту: невозможно жить без подавления. Никто не аргументировал эту невозможность авторитетнее и изящнее Филипа Риффа в его недавней работе, и, насколько я понимаю, это должно положить конец спорам. Он ставит все движение в тупик: подавление — это не фальсификация мира, это «правда» — единственная правда, которую может знать человек, ибо он не может испытать всё. Рифф призывает нас вернуться к базовому фрейдизму, к стоическому признанию границ жизни, её бремени и самих себя. В особенно красивой фразе он выражает это так: «Самые тяжелые кресты — внутренние, и люди создают их так, чтобы, опираясь на этот скелет, они могли нести бремя своей плоти. Под знаком такого внутреннего креста достигается определённая внутренняя дистанция от инфантильного желания быть всем и иметь всё».
Точка зрения Риффа классическая: чтобы вести по-настоящему человеческое существование, необходимы границы — и то, что мы называем культурой, или суперэго, устанавливает такие границы. Культура — это компромисс с жизнью, делающий возможной человеческую жизнь. Он цитирует вызывающую революционную фразу Маркса: «Я ничто и должен быть всем». Для Риффа это чистая инфантильная бессознательная речь. Или, как я бы предпочел сказать в унисон с Ранком, невротическое сознание — «все или ничего» человека, который не может «разделить» свой мир. Человек разрывается между безграничной манией величия и увязанием в состоянии червя, никчёмного грешника. У него нет надёжного баланса эго, который ограничивал бы восприятие реальности или формировал путь для выхода собственных сил.
Если в жизни есть трагические ограничения, то одновременно существуют и возможности. То, что мы называем зрелостью, это способность видеть их в некотором равновесии, к которому мы можем творчески подойти. Как выразился Рифф, «Характер — это придание формы возможности через установление границ». Все снова сводится к тому, что пророки, отрицающие подавление, просто не понимали человеческой природы; они видят утопию с полной свободой от внутреннего принуждения и внешнего авторитета. Эта идея идет вразрез с фундаментальным динамизмом несвободы, который обнаруживается в каждом человеке: универсальность переноса. Этот факт вряд ли упускает из виду Рифф, понимающий, что людям необходим перенос, потому что им нравится видеть воплощение своей морали, им нужны какие-то точки опоры в бесконечном потоке природы: «Абстракции никогда не годятся. Необходимо привести примеры богов… Люди жаждут, чтобы их принципы были воплощены в разыгрываемых персонажах, реальных избирательных посредниках между собой и политеизмом опыта».
Эта неспособность довести понимание психодинамики до его пределов — препятствие, непреодолимое ни для одного из утопистов, и окончательно опровергает их лучшие аргументы. Я имею в виду и чрезвычайно эффективную работу Алана Харрингтона о страхе смерти как движущей силе человеческого поведения. Подобно Брауну, он связывает совершенно фантастический и саморазрушающийся тезис с наиболее проницательными и сокрушающими идеями. Страх смерти — враг? Тогда лекарство очевидно: отменить смерть. Это что-то фантастическое? Нет, отвечает он, наука работает над проблемой. По общему признанию мы, возможно, не сможем полностью отменить смерть, но мы сможем в значительной степени продлить жизнь — и кто знает, на сколько. Мы можем представить себе утопию, в которой люди проживут такую долгую жизнь, что отпадет страх смерти, а вместе с ним и дьявольское стремление, преследовавшее человека так унизительно и разрушающе на протяжении всей его истории, и теперь обещающее принести ему полное самоуничтожение. Тогда люди смогут жить в «вечном сейчас» чистого удовольствия и мира, стать поистине богоподобными созданиями, — к чему у них есть потенциал.
Опять же, современные утописты продолжают одностороннюю мечту Просвещения. Кондорсе уже имел такое же видение в 1794 году: «Когда-нибудь должен наступить период, когда смерть будет ни чем иным, как результатом либо чрезвычайных происшествий, либо медленного и постепенного угасания жизненных сил, и продолжительность интервала между рождением человека и его разложением сама по себе не будет иметь предопределённой длительности».