Что можно сказать о такой красноречивой программе, если она бросает вызов всему, что мы знаем о человеке и большей части того, что сам Браун написал о человеческом характере на предшествующих страницах? Эти несколько строк содержат настолько очевидные заблуждения, что это может шокировать: как мыслитель, обладающий интеллектуальной мощью Брауна, мог даже позволить им задержаться в своём уме, не говоря уже о представлении их в качестве исчерпывающих аргументов? Мы снова и снова возвращаемся к основным постулатам, которые недостаточно громко выкрикивали с крыш и напечатали недостаточно большими буквами: вина — это результат не инфантильной фантазии, а неловкой реальности взрослых. Нет силы, которая могла бы преодолеть вину, если это не сила Бога, и нет способа преодолеть тревогу создания, если ты творение, а не творец. Ребёнок отрицает реальность своего мира как чудо и ужас –— вот и всё, что нужно сделать. К чему бы мы ни обратились, мы встретим этот основной факт, который мы должны повторить ещё раз: вина — это результат реального подавления, абсолютного величия объектов в мире ребёнка. Если мы, взрослые, хорошо отуплены и вооружены против всего этого, нам стоит только прочитать таких поэтов, как Томас Траэрн, Сильвия Плат или Р. Л. Стивенсон, которые не притупили свои рецепторы, улавливающие естественный опыт: «Продвигаясь по этой жизни, день за днём я становлюсь все более сбитым с толку ребёнком, я не могу привыкнуть к этому миру, к деторождению, к наследственности, к зрению, к слуху. Самые обычные вещи — это бремя. Чопорная, гладкая, изящная поверхность жизни и грубые, непристойные и оргиастические — или менадические — её основы вместе образуют зрелище, с которым меня не примиряет никакая привычка».
Все видение Брауна о некоем человеке будущего разрушается неверным подходом к пониманию вины. Она произрастает не из детской фантазии, а из реальности.
Другими словами — и это тоже достаточно важно, чтобы в последний раз сакцентировать на этом внимание — ребёнок «подавляет себя». Он берёт на себя контроль над своим телом в качестве реакции на весь опыт, а не только на свои собственные желания. Как исчерпывающе и однозначно утверждал Ранк, проблемы ребёнка экзистенциальны: они относятся к его целостному миру: для чего нужны тела, что с ними делать, в чём смысл всего этого творения. Подавление выполняет жизненно важную функцию, позволяя ребенку действовать без беспокойства, брать опыт в свои руки и развивать на него устойчивые реакции. Как мы могли бы получить нового человека без чувства вины и беспокойства, если каждый ребенок, чтобы стать человеком, обязательно ограничивает свое эго? Не может быть рождения в «повторной невинности», мы получили бы повторение того же сценария, о котором сожалеет Браун — сценария, исключающего возможность ужасов невинности. Это необходимый сценарий гуманизации, развития эго.
Браун с головой погружается в аристотелевские первопричины и заявляет, что знает, что человеческое эго изначально было задумано как тело-эго. Браун не первый, кто утверждает, что эволюция человеческого животного — своего рода неудача; у него были выдающиеся предшественники, такие, как Тригант Берроу и Л. Л. Уайт, и теперь он должен быть включён в список наравне с ними за эту бессмыслицу и за то хорошее, что все они написали. Как мы можем сказать, что эволюция совершила ошибку с человеком, что развитие фронтальной части мозга, способность понимать и придавать значения символам, накапливать опыт, связывать время не было «задумано» природой, и поэтому представляет собой поражение самой себя, воплощённое в неправдоподобном животном? Эго, напротив, представляет собой безмерное расширение опыта и потенциального контроля, шаг к истинной форме суб-божественности в природе. Жизнь в теле — это не все, что у нас есть, если у нас есть эго. А эго, насколько мы можем судить, представляет собой естественное побуждение самой жизненной силы к расширению опыта, к большей жизни. Если стремление к большему количеству жизни — это эволюционная ошибка, то мы ставим под сомнение все творение и подгоняем его под узкую форму наших собственных предпочтений относительно того, каким должно быть «больше жизни». По общему признанию, когда эволюция дала человеку «Я», внутренний символический мир опыта, она разделила его надвое, дала ему дополнительное бремя. Но это бремя, по-видимому, становится ценой, которую пришлось заплатить, чтобы эти существа обрели больше жизни, за развитие жизненной силы на самых дальних участках опыта и самосознания. Браун утверждает, что воссоединение эго и тела — это не растворение, а усиление человеческого эго. Но эта мимолётная фраза звучит бессмысленно, ведь в действительности это пустая болтовня, позволяющая избежать столкновения со всем, что мы знаем об эго. Говорить о «новом человеке», чьё эго полностью сливается с его телом, значит говорить о недочеловеческом существе, а не о сверхчеловеке.