Отрывной календарь полностью

Наташа налила чай в две кружки, так и не удалось поесть с самого утра. Саша молчал практически весь вечер, изредка отвечал на вопросы, но только в том случае, если их задавала Наташа. Не слышал никого, кто с ним разговаривал: ни полицейских, ни соседей, ни похоронных агентов, реагировал только на Наташу. Иногда становилось немного жутковато, казалось, что сошел с ума. Полицейский тоже так подумал, потому что, уходя, подозвал Наташу:

– Вы останетесь ночевать с ним?

– Я не знаю, не думала об этом.

– Я рекомендую, – И, понизив голос, – Не хотел бы приезжать сюда завтра по поводу самоубийства. Бывали такие случаи.

Наташа быстро глянула на Сашу, который сидел в большой комнате на диване, обхватив себя за плечи, все еще не сняв пальто, и тихонечко раскачивался из стороны в сторону. Для постороннего однозначно псих, до суицида один шаг. Но так может показаться тому, кто Сашу плохо знает… Подумала и тут же напряглась. А с чего это вдруг, Вы, дамочка, решили, что хорошо его знаете? Большое горе, которое не с кем разделить, может любого сподвигнуть на непредсказуемые выверты. Что еще держит Сашу в жизни, какая еще веточка не сломалась, какой канатик туго и надежно натянут?

От горячего чая снова разыгрался аппетит, сил терпеть не осталось. Наташа заглянула в холодильник без спросу. В маленькой кастрюле нашла остатки борща, наверное, Лера сварила. Вылила в тарелку, остатки – громко сказано: ниточки капусты, пара кусочков картошки, одному не хватит, но хоть что-то. Поставила на плиту разогревать. Саша неожиданно тихо пришел на кухню:

– Наташка, не уходи, останься сегодня.

Медленно повернулась, может, показалось? Саша, зажав кружку в обеих ладонях, жалобно смотрел на Наташу.

– Останешься?

– Ну, если ты меня накормишь, то да.

– Сама неплохо справляешься. – «Надо же, а ведь думала, что ушел в себя, ничего не замечает». – На меня тоже разогрей, не помню, когда ел.

– Борща немного, поделюсь. Хлеба тоже мало, но есть паштет. Открывай сам, я не знаю, где открывашка. – Надо пользоваться моментом, пока начинает приходить в себя. – Кормить буду с одним условием: сними пальто, наконец, и вымой руки.

Ели из одной тарелки, бутерброды Саша сделал сам, поставил на стол, прямо на старенькой разделочной доске с рисунком – вислоухий щенок с мячиком. Наверное, сам лет эдак двадцать пять рисовал-выжигал. Звуки и ощущения жизни – стук ложек о тарелку, горячий борщ по стенкам желудка, большими мягкими ломтями бутерброды с печеночным паштетом – вернули обоих в состояние покоя, хотя бы относительного. Пальто наконец-то висело в коридоре, где и положено…

Саша остановился посередине большой комнаты, заложил руки в карманы тренировочных штанов и начал оглядываться по сторонам, что-то разыскивая. Вдруг развел руками и повернулся:

– А спать нам придется вместе. Опаньки. Я облажался.

– Вариант «кто-то спит на полу» не рассматриваешь?

– А матраса нет. У мамы я брать не буду. Диван большой, поместимся. – Саша быстро разложил диван-книжку. Размер оказался неожиданно внушительным, почти как у двуспальной кровати, но видно на лице Наташи по-прежнему не отразилось большого энтузиазма. – Ну почему все время плохо про меня думаешь? Не буду приставать, обещаю.

– Не думаю я про тебя плохо, ты из меня грымзу какую-то делаешь. Время дай информацию переварить. – Обиделась Наташа.

– Слово-то какое: «грымза». Я даже и не знаю кто это. – Саша, похоже, тоже обиделся. – Надо чистое постельное белье взять у мамы в шкафу. Пойдем вместе, я не хочу один.

Не стали зажигать свет, хватало из коридора и от тоненькой церковной свечки в изголовье. Зашли на цыпочках, будто боялись разбудить. У Наташи уши почему-то заложило, как вату засунули, никогда не замечала раньше страха перед покойниками, а сейчас стало жутко. Схватилась за Сашин локоть, вздрогнул:

– Ты что пугаешь?

– Да как-то не по себе.

– Наташ, перестань, это же моя мама.

Саша высвободил локоть и подтолкнул к шкафу. Наташа повернулась спиной к гробу. Ну и пусть его мама. Для нее – покойник, внезапно появившийся сегодня днем. Когда сама сидела возле папы, а потом возле мамы, в гробу лежал близкий и родной человек. Страха не было и в помине, наоборот, щемящее одиночество и тоска. Лариска боялась оставлять одну, но Наташе даже на секундочку не приходила в голову мысль испугаться. А вот сейчас, хоть и рядом с Сашей, но по спине бегали мурашки и холодели кончики пальцев.

Выложил белье Наташе на руки, только собралась быстро уйти, дернул за плечо, зашептал:

– Подожди. Давно хотел сделать.

Оглянувшись на маму, начал шарить на самой верхней полке. Достал пухлый сверток – старый облезлый целлофановый пакет из-под молока, перевязанный капроновой синей ленточкой, быстро затворил дверцы:

– Пойдем. Тихо только.

Вот, говорит, что не боится, а сам ходит на цыпочках и шепчет.