Варде вдохнул через нос. Его уже несколько дней мучила тревога, сдавливающая грудь ледяным камнем. Наверное, в чём-то отец был даже прав. Он незрелый и не способен принимать решения. Но, с другой стороны, не всем же быть решительными и сильными? Если он родился таким мягким и осторожным, то как перекроить свою суть?
– Пап, я не буду уводить Мавну на дно.
Ещё одна кость ударилась о дно тарелки, громче, чем предыдущие. Отец медленно утёр усы тыльной стороной ладони и выпрямился. Варде смотрел исподлобья, как его глаза наливаются кровью, как у разъярённого быка.
– Что ты сказал?
– Что слышал. Не буду. Она достойна настоящей жизни, понимаешь? Она не аккумулятор и не батарейка для нас. Она живой человек. Девушка. Моя любимая девушка. И я желаю ей счастья.
Отец поднялся, отодвинул стул, скрипнув деревянными ножками по плитке. Варде чуть дёрнулся, готовый втянуть голову в плечи и съёжиться, но стиснул зубы и решил не показывать своего страха. Хватит. Не мальчик уже.
– Она не батарейка, значит. А кто будет отчитываться перед голодным молодняком? Уж не ты ли, мой мальчик, в болото спустишься? Ты же боишься свои белые ручки замарать. И пшеничные волосики испачкать.
Отец положил тяжёлую ладонь на голову Варде, с силой надавил и взъерошил его волосы так, чтобы они упали на глаза. Варде стерпел.
– Нет, пап. На свете полно людей, достойных такой участи. Воры, убийцы, живодёры. Но не Мавна. Я тут умру без неё, понимаешь?
– Ты и так мёртв, – напомнил отец, жестоко полоснув словами по самому больному. – А девка твоя сладкая, как яблочко. Ты с ней уже наигрался, должно быть. Найдёшь новую. А нам такие ой как нужны. Подумай головой, а не другим местом, сынок.
Он с издёвкой потрепал Варде по щеке, как ребёнка.
Варде выдохнул и решился на вопрос.
– Пап, а там, у нас, внизу… Есть живые? Ты знаешь что-нибудь? Мавна просила спросить. У неё друг пропал. Она переживает.
Отец вернулся к столу, поднял тарелку с костями и сунул её в руки Варде.
– Посуду помой, хозяюшка.
– Пап! Ответь.
Бесполезно. Отец развернулся, почесал бок под колючим коричневым свитером, сдвинул ковёр, откинул крышку люка, почти идеально сливающуюся с дощатым полом. Из квадратного отверстия потянуло несвежей водой. Отец сел на край лаза, как если бы собирался спуститься в погреб. Свесил ноги, а потом и сам погрузился в болото с тихим плеском.
Варде остался один. Гулко стучало сердце в висках: ту-тух, ту-ту-тух, и тикали на стене старые часы в пожелтевшей раме.
Немного постояв, он закрыл люк и уложил сверху ковёр, как делал всегда, когда отец уходил под топь.
Ну вот. Снова дом стал похож на обычное человеческое жилище. Но тут взгляд наткнулся на немытую кружку с ржаво-кровяными разводами. Варде со вздохом сунул её под струю воды.
Нет. Не человеческое жилище. Упыриное логово. А что имел в виду отец, он выяснит. Даже если придётся самому…
Он полуобернулся, глядя на уголок ковра, который остался небрежно загнутым кверху.
Но ради Мавны можно было и в болото вернуться. Он же провёл там целых двадцать тягучих лет. Проведёт ещё пару деньков, не растает.
Варде снова вытер руки о полотенце и встряхнул головой. Ну ничего. Раз отец сегодня ушёл, значит, вечер можно провести как нормальный человек. Хоть какой-то плюс в этом поганом дне.
У Мавны всегда была отменная память на дни рождения. Ей нравилось запоминать о людях разные мелочи – кто что любит и не любит, какие цвета предпочитает, а уж дата рождения всегда казалась ей едва ли не самым важным фактом наравне с именем. Делать приятное ей тоже нравилось: дарить подарки куда интереснее, чем получать самой.
Но упаковывая в крафтовую бумагу чёрные носки и шарф, она сомневалась. Дату она запомнила точно, и этот день сегодня – тридцатое октября. Но есть же люди, которые не отмечают дни рождения и не любят подарки. Вдруг он как раз из таких? Похож со своими загонами: социальная дистанция, нетерпимость прикосновений, отсутствие друзей, пугающая маниакальная тяга к чистоте…
Но что-то внутри неё говорило: возьми и попробуй. Никто тебя не укусит. Был миллион возможностей, а тебе даже за оставленную шишку не перепало. Носки всё-таки практичнее. И можно выставить не торжественно, а просто в знак… примирения?
Хотелось бы верить, что её извинения приняты. А то даже не поговорили нормально в больничном корпусе.
Она хотела позвонить и назначить встречу, но одёрнула себя, когда палец уже был готов нажать кнопку вызова. Нет уж, не стоит так вторгаться в личное пространство. Вдруг он ещё спит? Отдыхает в больничной палате. Или просто не в настроении говорить. Это ведь не Купава, которой можно набрать в любой момент, если она не на парах.
Поэтому Мавна, вздохнув, написала сообщение, изо всех сил подбирая слова так, чтобы они не звучали сухо:
