Выдержал ли бы я то, что выдержал тот же Шаламов? —
И едва «оживала надежда на одолимость зла» — в ссылках ли, в интервалах между очередными посадками — В. пытался даже зарабатывать литературным трудом: переводил с русского на французский и с французского на русский для издательства иностранной литературы, печатал под псевдонимом О. Осугин (это речка так называется в Тверской области — Осуга) свои рассказы в журнале «Охотничьи просторы» и альманахе «Рыболов-спортсмен», а в 1951 году чудом выскочила даже книжка «Молодые охотники». Естественно, что после реабилитации в 1955-м и свое будущее он связал с литературой.
Здесь надо бы сказать, что предельно честный по отношению к самому себе В. относительно масштабов своего литературного дара никогда не обольщался и книги в советские годы выпускал хотя и безусловно достойные, но вроде бы не слишком заметные — всё больше о родной природе, охоте и рыбалке, топонимике и архитектуре Москвы и Петербурга. Их ценили, и сразу после появления сборника «„Последний мелкотравчатый“ и другие записки старого охотника» (1957) В. приняли в Союз писателей. Однако легенда о дворянине-сидельце с безупречной репутацией была крупнее его книг, и даже облик седобородого статного старика с мудрыми глазами и завидно чистой русской речью, — говорит протоиерей В. Вигилянский, — «сам по себе был проповедью»[616].
К общественной активности В. отнюдь не стремился, но то, что считал своим долгом, выполнял честно: например, 4 января 1966 года вместе с Д. Лихачевым, Вяч. Вс. Ивановым, В. Солоухиным, другими литераторами принял участие в знаменитой передаче ленинградского телевидения «Литературный вторник», где впервые пошел публичный разговор о необходимости вернуть русским городам, улицам и площадям их исторические имена. И на приглашение войти во Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры откликнулся охотно, хотя спустя какое-то время оттуда вышел, почувствовав, что за ширмой патриотических лозунгов дела творятся и идеи распространяются далеко не всегда благовидные.
Предпочел и за сбережение исторического наследия, и за спасение Байкала, русских лесов и рек бороться в одиночку — статьями, выступлениями перед слушателями, своей прозой. И всегда помнил, что он, ровесник века, обязан рассказать о собственном опыте, похожем на опыт сотен тысяч других соотечественников и ни на что не похожем.
Энергично как «внутренний» рецензент поддержав в 1963 и 1966 годах издание книги В. Шаламова («<…> рассказы Шаламова написаны мастерски, по лаконичности своей и емкости сравнимы с лучшими классическими образцами»)[617], В. и сам в то же примерно время совершил первую попытку обнародовать свою лагерную прозу — предложил в «Новый мир» повесть «Под конем», которая А. Твардовским напечатана, однако же, не была: мол, не время.
Материал между тем копился, тем более что, — свидетельствует М. С. Волкова, вдова писателя, — «у него чудом сохранились еще с лагерных времен маленькие записные книжки — дневники, написанные по-французски. Их при новых арестах изымали, а потом частично возвращали»[618]. И В., «хотя и так всё прекрасно помнил», этим дневником воспользовался, когда уже в конце 1970-х дописывал «Погружение во тьму» — главную свою книгу.
Она на годы должна была лечь под спуд, пока Б. Окуджава тайно не вывез рукопись в Париж, где ее и издали в 1987 году — сначала по-русски и почти сразу же по-французски. Неприятности ожидались, конечно, изрядные, но в России уже вовсю разворачивалась перестройка, так что «Погружение во тьму» и у нас в 1989 году вышло — в первом варианте с цензурными купюрами, а потом уже и без всяких купюр. Наградой старому писателю стали французский орден «За заслуги в области литературы и искусства» (1991), Государственная премия России (1991) и Пушкинская премия, которую присуждал германский фонд А. Тепфера (1993).
