С четвертой книгой — «Тишина» (Л., 1968) — так и вовсе вышел форменный скандал. По ней ударила газета «Советская Россия» (23 мая 1968 года), заявив, что сборник «является патологическим явлением в литературе» и «находится в вопиющем противоречии с идейными, моральными и художественными критериями нашего общества». Еженедельник «Книжное обозрение» (1968. № 21) квалифицировал «Тишину» как «творческий просчет», а по решению коллегии Госкомиздата РСФСР, — рассказывает редактор книги Б. Друян, — «„Тишину“ Горбовского срочно изъяли со складов, из бибколлекторов, из магазинов (то немногое, что не успели распродать) и пустили в типографии им. Володарского под нож, „в лапшу“»[824]. И виновных, само собою, наказали.
А сам Г. ушел в запой: «попал, — сообщает он в автобиографии, — я в больницу, и не в простую, а в натуральную „психушку“. На почве излишнего восторга от издания „Тишины“»[825]. Сюжет, конечно, деликатный, но его в этом очерке не минуть: на протяжении всей свой взрослой жизни Г. был алкоголиком. И лечился («прошел, — говорит, — девять психушек»[826]), и вроде бы избавлялся от недуга на долгие годы, даже выпустил книгу «Исповедь алкоголика» (Псков, 1994), и опять срывался.
Как это сказалось на его творчестве и творческом поведении, пусть разбирается кто-нибудь другой. Нам же достаточно знать, что то ли после истории с «Тишиной», то ли после очередного срыва Г. постарался привести себя в соответствии с тем, чего ждала партия от лояльных советских поэтов. И если в 1964 году он в числе 49 молодых питерских литераторов еще подписывал заявление в поддержку осужденного И. Бродского, то в дальнейшем таких поступков за ним уже не водилось. Правда, и осуждать собственную публикацию в лондонском сборнике «Живое зеркало» (1972), составленном К. Кузьминским, он, несмотря на рекомендации Смольного, все-таки не стал — «хватило, — говорит, — духу не отречься от себя»[827].
Однако, — снова процитируем Г., —
примерно тогда же (перед отъездом Бродского в Штаты) состоялось между нами (Кушнер, Бродский, Соснора, я) как между стихотворцами — отчуждение. Произошло как бы негласное отлучение меня от клана «чистых поэтов», от его авангарда, тогда как прежде почти дружили, дружили несмотря на то, что изначально в своей писанине был я весьма и весьма чужероден творчеству этих высокоодаренных умельцев поэтического цеха. Прежнее протестантство мое выражалось для них, скорей всего, в неприкаянности пост-есенинского лирического бродяги, в аполитичном, стихийно-органическом эгоцентризме, в направленном, нетрезвого происхождения словесном экстремизме, с которым рано или поздно приходилось расставаться, так как душенька моя неизбежно мягчала, предпочитая «реакционную» закоснелую службу лада и смирения расчетливо-новаторской службе конфронтации и мировоззренческой смуты[828].
Сказано витиевато, а если перевести на простой язык, то на «службе лада и смирения» в 1970–1980-е годы жилось бывшему смутьяну совсем не плохо: книга шла за книгой, и не только стихов уже, но и прозы (впрочем, не запомнившейся), появилось около трехсот песен, написанных на его стихи, он охотно гастролировал по городам и особенно воинским гарнизонам. И орден «Знак Почета» ему дали (1981), и Государственную премию РСФСР (1984), и в правление Союза писателей ввели (1985–1991), и монографию о его творчестве издали.
А когда это все кончилось, перестройку Г. не принял. Бранил перемены в стихах и в интервью, на путч ГКЧП откликнулся глумливой частушкой, датировав ее 19 августа 1991 года: «Что за странная страна, / Не поймешь какая? / Выпил — власть была одна, / Закусил — другая!». Хотя после издательского обморока 1990-х, когда книги и у него почти перестали выходить, положение Г., надо сказать, нормализовалось: вышло собрание сочинений в 7 томах, да и денежными наградами на склоне дней обижен он не был: к премии «Ладога» имени его старинного недруга А. Прокофьева прибавилась Новая Пушкинская премия, выданная его старинным товарищем А. Битовым (2000), а за премией правительства Санкт-Петербурга (2005) поспешила мало кому известная, зато высокобюджетная премия Союзного государства (2012).
