Что же до нашей страны, то здесь Е. знает уже каждый — от слесарей из жэка до членов Президиума ЦК. Хрущев восторгается песней «Хотят ли русские войны», лично отдает распоряжение печатать «Наследников Сталина» в «Правде» (21 октября 1962 года) — и Хрущев же кроет Е. почем зря на очередной исторической встрече с творческой интеллигенцией (7–8 марта 1963 года), а охолонув, лично, — по словам Е., — приглашает его на новогодний банкет в Кремле[1072].
Таска чередуется с лаской, и в этом смысле положение Е. было исключительным. И соответственно ему Е. вел себя по-прежнему гибридно — красную черту не переступал и, скажем, опасных коллективных писем протеста не подписывал, открытого вызова властям не бросал, зато в стихах, в частных разговорах, в публичных выступлениях за границей давал себе полную волю.
И так вышло, что он открыл Оттепель стихами, и он же подвел под ней черту — стихотворением «Танки идут по Праге, / Танки идут по правде».
О том, что было дальше, не здесь. Да и здесь рассказано далеко не все, что стоило бы внимания. Ничего не поделаешь. Как сказал И. Фаликов, автор 700-страничной биографии Е., «изложение этой запредельной жизни во всех подробностях невозможно. Будем довольствоваться главным или существенным. С учетом того, что иные мелочи важнее чего-то глобального и без них не обойтись»[1073].
Соч.: Первое собр. соч.: В 8 т. + т. 9, доп. М.: АСТ, 1997–2008–2012; Поэт в России — больше, чем поэт: Десять веков русской поэзии: Антология в 5 т. М.: Русский мир, 2013–2017; Волчий паспорт. М.: КоЛибри, 2015.
Лит.:
Выпускник Московского университета Е. начинал как филолог, в 1926–1940 годах преподававший в вузах Краснодара, Воронежа и Москвы, но его научные труды никому не запомнились.
В 1940 году Е., как тогда выражались, бросили на кинематограф, и он, несколько лет поруководив советскими сценаристами, в 1949–1951-м даже возглавлял журнал «Искусство кино», но и тут тоже ничем особым не отличился.
С 1927 года Е. печатался как прозаик, изредка как поэт, стал членом ССП СССР в 1935-м, выпустил десятки книг, но, хотя один из его пропагандистских романов — «Гроза над Римом» — был отмечен Сталинской премией 3-й степени (1952), в истории литературы так и остался в роли «неизвестного писателя» или, в лучшем случае, одного из неразличимо многих; правда, почти всегда при должности: в течение пяти лет был членом редколлегии журнала «Октябрь», два года — секретарем парткома Союза писателей СССР, пять лет — главным редактором журнала «Советская литература (на иностранных языках)».
Памятно другое — почему-то именно Е. как минимум дважды первым выпускали на поле, заминированное — реальными или кажущимися — идеологическими противниками.
Первый раз это случилось, когда власть, напуганная тем, что контрреволюционный мятеж в Венгрии начался с брожения в писательской среде, и у нас нашла свой «кружок Петефи». Им оказался вышедший в 1956 году двумя выпусками кооперативный альманах «Литературная Москва», и Е. было поручено двухподвальной статьей в «Литературной газете» (3 марта 1957) грохнуть по «недугу уныния» и «тенденции нигилизма, одностороннего критицизма в оценках и в отношении ко многим коренным явлениям и закономерностям нашей жизни».
Означенный «нигилизм», от которого рукой подать и до прямой антисоветчины, был обнаружен в стихах М. Цветаевой, Н. Заболоцкого, С. Кирсанова, в рассказе Ю. Нагибина и статье А. Крона, но в особенности в «Рычагах» А. Яшина, и в голосе критика звучал такой прокурорский металл, что Вс. Иванов тут же в знак протеста заявил о выходе из редколлегии кочетовской «Литературной газеты»[1074], а К. Паустовский 14 марта в письме Э. Казакевичу отозвался и вовсе уничижительно: «Читал ублюдочную статью Е. Ну их всех к чертовой матери! Надо делать свое дело»[1075].
Делать дело было, впрочем, уже поздно. С писательским фрондерством покончили надолго, подготовленный к печати третий выпуск «Литературной Москвы» в свет так никогда и не вышел, а В. Дудинцева, чей роман «Не хлебом единым» тот же Е. приплюсовал к злокозненному альманаху, на десятилетия выбросили из литературы. Так что, признаем, с ответственным заданием этот, как сказали бы Н. Грибачев и Н. Хрущев, «автоматчик партии» справился вполне успешно.
