Оказавшись главным редактором «Литературной газеты» в самые позорные ее годы, Е., похоже, почувствовал себя бесконтрольным распорядителем писательских судеб и… не по чину, должно быть, зарвался, вступив в конфликт с А. Фадеевым, К. Симоновым, Ф. Панферовым, едва ли не всеми другими тогдашними литературными генералами. Схватка была проиграна, из газеты в 1950 году Е. убрали, так что он, в том же, впрочем, году получив Сталинскую премию второй степени за книгу о Чехове, теперь, и уже до конца жизни, вынужден был сосредоточиться на академической работе в Институте мировой литературы.
Из действующего резерва, однако, не выпал: в декабре 1954 года Е. намеревались назначить главным редактором планировавшегося к изданию журнала «Вопросы теории и истории литературы»[1092], а в 1963-м даже сменить им А. Твардовского в «Новом мире»[1093]. И с этими обязанностями он наверняка бы справился. Пороха в пороховницах еще хватало, и, во всяком случае, ему в 1962 году было поручено открыть массированную кампанию против И. Эренбурга[1094].
Но, видимо, прав А. Макаров, и действительно «минула пора таких вот направителей духовной жизни…»[1095]. Так что в течение последних 15 лет Е., оставаясь сановником и в литературоведении, писал по преимуществу установочные доклады, статьи и книги о Пушкине, Гоголе, Толстом, Достоевском, Чехове — вполне, как принято считать, пустые, но важные, так как по ним современники могли судить, кому из классиков и за что положено теперь быть живым и хвалимым. Один лишь пример: громыхнув в 1948 году брошюрой «Против реакционных идей в творчестве Достоевского», не кто иной, а именно Е. в 1956 году начал канонизацию автора «Идиота»: и с докладом о нем на юбилейном торжественном вечере в Колонном зале выступил, и монографию издал, и первое после 1930-х годов собрание сочинений классика предварил своей вступительной статьей.
А умер тихо, даже не удостоившись положенного ему по рангу и по заслугам некролога в «Правде». И, — рассказывает Б. Сарнов, —
на гражданскую панихиду в Малом зале ЦДЛ проводить «дорогого покойника» не пришел никто. <…> Ситуация была до такой степени необычная, что литфондовское и клубное начальство растерялось. Резонно предполагая, что лицам, провалившим важное общественное мероприятие, придется за это отвечать (пойди потом доказывай, что ты не верблюд), кто-то из них в панике позвонил в ЦК. И последовало мудрое решение. Не просто решение, а — приказ: в добровольно-принудительном порядке согнать в Малый зал всех служащих ЦДЛ: официантов, уборщиц, секретарш, счетоводов, библиотекарей… Явилось, конечно, и все клубное начальство. Строго поглядывая на подчиненных, они нагнетали гражданскую скорбь, а те послушно шмыгали носами. Некоторые, говорят, даже плакали…[1096]
Уточним все-таки ссылкой на дневниковое свидетельство А. Гладкова: «А на торжественную панихиду по Ермилову пришло всего два десятка человек»[1097]. Но велика ли разница? Тем более что, возможно, принужденные к скорби служащие ЦДЛ как раз и составили эти самые два десятка…
Соч.: Избр. работы: В 3 т. М.: Гослитиздат, 1955–1956.
По паспорту он вплоть до эмиграции числился только Вольпиным, хотя все окружающие да и власти предержащие, разумеется, знали, что перед ними внебрачный сын знаменитого поэта. Не забывал об этом и сам Е.-В., еще в студенческие годы по совету, — как он рассказывает, — академика П. Александрова взявший двойную фамилию своим псевдонимом[1098].
По возрасту Е.-В. должны были, конечно, отправить на фронт, однако после поступления на мехмат МГУ в 1941 году врачи в учетную карточку поставили диагноз «шизофрения», и его мать Н. Вольпин позднее вспоминала, что «женщина-психиатр ее вызвала и сказала, что „у него, конечно, диагноза такого нет, у него есть черты шизоидной личности, но он не болен. Но в армии он мгновенно погибнет“»[1099].
