Так что Е.-В., став «белобилетником», успешно закончил университет, затем аспирантуру НИИ математики и механики при МГУ, защитил диссертацию по топологии и был распределен в Черновцы, где диагноз, собственно, и догнал его впервые. Арестованный 21 июля 1949 года[1100], по распространенной версии, за крамольные стихи или, по рассказу Н. Коржавина, за слишком вольные разговоры с иностранцами[1101], Е.-В., пройдя судебно-психиатрическую экспертизу, был признан невменяемым и помещен на принудительное лечение в Ленинградскую тюремную психиатрическую больницу. А уже оттуда в сентябре 1950-го как «социально опасный элемент» сроком на 5 лет выслан в Караганду.
Так и началась его биография по всем статьям «полукровки»: полурусский-полуеврей, полупоэт-полуматематик, то ли графоман, то ли гений, то ли в самом деле человек с серьезными ментальными нарушениями, то ли одна из первых в стране жертв карательной психиатрии. Во всяком случае, В. Буковский, отмечая комическую чудаковатость своего товарища, говорит, что Е.-В. если чем и страдал, то только «патологической правдивостью»[1102]; сошлемся еще на мнение В. Вольпиной, прожившей с ним десять лет (1962–1972): «в 16 лет Алик дал зарок — никогда и ни при каких обстоятельствах не врать, даже по мелочам»[1103], — и правилу этому никогда не изменял.
Хоть на воле, где Е.-В., амнистированный в декабре 1953 года, то перебивался случайными заработками, то был внештатником в ВИНИТИ, хоть в тюрьмах и психушках, куда он попадал раз за разом. И вел себя, действительно, всегда с вызывающей, едва ли не скандальной открытостью — что называется, нарывался. Скажем, в 1961 году — второй такой пример после Б. Пастернака — выпустил в Нью-Йорке свой сборник стихов «Весенний лист» с присовокуплением «Свободного философского трактата». В 1963-м — этот случай в советской истории вообще единственный — прямо из тюремной лечебницы подал в советский суд иск против журналиста И. Шатуновского, оклеветавшего его в «огоньковской» статье[1104]. Или в 1968 году, наконец, когда направил в инстанции заявление с требованием официально предоставить в Москве место для проведения антисталинской демонстрации 5 марта.
Власти его, естественно, ненавидели и его инициатив боялись. А он не боялся никого и ненависти к своим мучителям не испытывал. Только презрение: «Да кто они такие, чтобы сделать мою жизнь катастрофой! Катастрофой я считал, может быть, сам факт моего рождения в России. Не там я родился — это да»[1105].
Но раз уж угораздило с душою и с талантом родиться именно здесь и раз уж, — как еще в Караганде Е.-В. сформулировал свое кредо, — «вся жизнь для меня есть игра, в которой не может быть более высокой цели, как дать мат хорошему игроку»[1106], то и от противников следует требовать соблюдения правил, то есть законов, которые они же сами установили, и прав, которые они обязаны признавать.
На первых порах этот постулированный Е.-В. «примат логики, грамматики»[1107] над повседневной советской практикой казался его сочувственникам наивностью, если не вовсе глупостью, и не одного В. Буковского поражало, «с какой серьезностью он рассуждал о правах в этом государстве узаконенного произвола»[1108]. Однако же…
«Уважайте Конституцию!» — вот лозунг, под которым 5 декабря 1965 года Е.-В. вывел своих единомышленников на первый в послевоенном СССР «митинг гласности». «Учите Уголовный и Уголовно-процессуальный кодекс» — вот императив написанной им весной 1969 года «Памятки для тех, кому предстоят допросы», где было впервые предложено «правовую защиту осуществлять как правовое нападение»[1109].
Так что, — продолжим цитировать В. Буковского, — «<…> таким вот нелепым образом, со смешного Алика Вольпина с кодексом в руках, словно волшебной палочкой растворившего двери суда, начинается наше гражданско-правовое движение, движение за права человека в Советском Союзе»[1110].
Сражение с режимом, как мы знаем, оказалось все-таки боем без правил, и самому Е.-В. в 1972 году настоятельно порекомендовали покинуть страну.
Конечно, он и раньше об этом думал, даже после смерти Сталина записался в документах евреем — не без надежды: «так, может, можно будет в Израиль»[1111]. О том, что эмиграция была его «идеей фикс» еще в пору карагандинской ссылки, вспоминает и Н. Коржавин, рассказывая, что потом, когда «некий мифический троюродный брат прислал приглашение из Израиля», Е.-В.
