29 марта 1949 года в многотиражной газете «Революционный страж», органе политчасти Воронежского управления МВД, было напечатано стихотворение десятиклассника Ж. «Два рассвета» («Тебя, Воронеж, помню в сорок третьем…»). Через полтора месяца, 15 мая, его стихотворение «Пушкинский томик» появилось в областной газете «Коммуна», а 17 сентября Ж, уже успевшего поступить в Лесотехнический институт, арестовали. И — редчайший случай — арестовали за дело: еще в октябре 1948 года он и несколько его друзей-одноклассников создали «Коммунистическую партию молодежи» — подпольную организацию, ставившую целью возврат советского государства к «ленинским принципам». В Программе КПМ, вскоре объединившей около шестидесяти человек, содержался и секретный пункт о возможности насильственного смещения И. В. Сталина и его окружения с занимаемых постов.
Почему партию назвали Коммунистической? Потому что, — спустя много лет объяснял Ж., — «живя в тиранической, наглухо закрытой стране, мы, 16–17-летние юноши, просто не знали никакой другой идеологии, кроме марксизма. У нас не было альтернативы. Главная суть, однако, не в названии, а в сопротивлении режиму тоталитарной власти».
Арестовали более 70 человек, из которых после допросов большинство отпустили по домам, но 23 юных партийца решением Особого совещания при МГБ СССР от 24 июня 1950 года были приговорены к различным срокам заключения в исправительно-трудовых лагерях. Заводилам, а Ж. был членом Политбюро КПМ, грозил, конечно, расстрел, но повезло: как раз в это время смертная казнь в СССР была на короткий срок отменена, и Ж. по статье 58-й УК РСФСР получил всего лишь «десятку» в лагерях строгого режима.
«Вина! Она была, конечно, / Мы были той виной сильны. / Нам, виноватым, было легче, / Чем взятым просто без вины», — сказано в стихах. А если говорить презренной прозой, то началась лагерная одиссея: год кострожогом, вальщиком и раскорчевщиком леса на строительстве железной дороги Тайшет — Братск, три года на урановом руднике Бутугычаг. Здесь, на Колыме, он встретил смерть Сталина:
Уже первое сообщение о болезни всех обрадовало. А когда заиграла траурная музыка, наступила всеобщая, необыкновенная радость. Все обнимали и целовали друг друга, как на пасху. И на бараках появились флаги. Красные советские флаги, но без траурных лент. Их было много, и они дерзко и весело трепетали на ветру.
Освободили зэка И-II-594, впрочем, и то только по амнистии, лишь 22 июля 1954-го, а в 1956-м вместе с соратниками по КПМ реабилитировали полностью. И 15 февраля в дневнике Ж. появляется запись, то ли рассчитанная на чужое всевидящее око, то ли действительно свидетельствующая о правоверных убеждениях, до конца не изжитых на каторге: «Они хотели сделать из меня врага народа, но не смогли. Партия, ЦК КПСС пришли ко мне на помощь и вернули в жизнь, разоблачив негодяев! Как хорошо, что есть на свете справедливость»[1119].
Во всяком случае, в 1963 году он даже вступит в КПСС, а до этого закончит наконец Лесотехнический институт (1960), выпустит в Воронеже первые книги стихов «Огни моего города» (1959) и «Костер-человек» (1961), в январе 1963-го впервые опубликует подборку у А. Твардовского в «Новом мире», а в марте того же года станет членом Союза писателей. Все вроде прекрасно, но подлинное признание русские поэты могут обрести только в столицах, и вскоре после выхода первой московской книги «Рельсы» (1963) Ж. становится слушателем Высших литературных курсов (1963–1965).
Спешно осваивается то, что не удалось прочесть в юности, ширится круг литературных знакомств, завязывается переписка с А. Солженицыным и В. Шаламовым, и книги идут одна за другою: «Память» (1964), «Избранная лирика» (1965), «Полярные цветы» (1966), «Поле боя» (1968), «Прозрачные дни» (1970), «Полынный ветер» (1975)… И в каждой из них, среди пейзажной, любовной и философской лирики, стихи о своем тяжком опыте.
Он, собственно, вспомнил его в первой же после каторги газетной — и вынужденно осветленной — публикации: «Мы в Заполярье строили дорогу / Среди безмолвных сопок и болот. / Людей на стройке было много — / Веселый, жизнерадостный народ!» (Молодой коммунар. 17 сентября 1954 года). Но с годами дежурный оптимизм уходит, лагерные стихи набухают болью и гневом, на что в своих рецензиях обратили внимание Б. Слуцкий и В. Лакшин, а В. Кожинов отметил, что «появление на всесоюзной литературной арене воронежца Анатолия Жигулина изменило нравственную атмосферу всей поэзии»[1120].
