Цензура, разумеется, и тут не дремала, многое удавалось «пробить» далеко не с первого раза, однако репутация едва ли не единственного поэта «трудной темы», — как эвфемистически тогда выражались, — была закреплена за Ж. уже навсегда. Диссидентом он не стал, в противоправительственных акциях не участвовал, но воспринимался, — процитируем о. Александра Меня, — словно «чистый заповедник души! Как будто по ней сапогами не ходили…»
Его главная книга, черновой план которой Ж. набросал еще в 1954 году, была впереди. В 1984-м он взялся за нее всерьез, а в 1988-м автобиографическую повесть «Черные камни» наконец-то опубликовало «Знамя» (№ 7–8). И разразился скандал — по команде доживавших свой век воронежских УКГБ и обкома партии, преодолев сопротивление большей части редакции, в сентябрьских номерах газеты «Молодой коммунар» была напечатана пасквильная статья Л. Коробкова «Россказни», в которой Ж. обвинили во лжи, в клевете и вообще во всех смертных грехах. В итоге его фамилию вычеркнули из уже согласованного списка лауреатов Государственной премии РСФСР за 1988 год. А резонанс еще долго катился по всей стране, в журналах и газетах, — как подсчитал В. Колобов, верный биограф поэта, — было опубликовано более 250 материалов о поэзии и правде «Черных камней». Причем если против Ж. с озлоблением выступили коммуно-патриотические «Наш современник», «Молодая гвардия», «Агитатор», «Советская Россия», то заступились за него и «Огонек», и «Комсомольская правда», и «Нева», и «Октябрь», и «Знамя», и другие издания демократической направленности. А в «Литературной газете» 24 мая 1995 года при очередных атаках на «Черные камни» появилось письмо группы писателей (Б. Ахмадулина, Ю. Давыдов, Ф. Искандер, А. Истогина, Ю. Карякин, Н. Коржавин, С. Липкин, И. Лиснянская, Б. Окуджава, Н. Панченко, Г. Поженян), где Ж., не давший «теме ГУЛАГа напрочь исчезнуть из нашей „здесьиздатовской“ литературы», был назван «бессребреником» и «подвижником».
Несмотря на Государственную Пушкинскую премию, полученную в 1996 году, и премию московских писателей «Венец» (1999) жилось Ж. в последние годы трудно: и гонорары практически исчезли, и донимало многолетнее пристрастие к алкоголю, и туберкулез, другие болезни, оставшиеся на память о лагерной юности, все чаще и все на более долгий срок укладывали в больницы. Ему случалось даже впадать в отчаяние. «Небывалое что-то творится. Лютая мерзость. Уехать хочется из этой <…> страны! Да, на чужбину. Да, в нищенство и безвестность, в неизвестность! Но это минутная слабость. Эта проклятая, лживая и подлая Родина мне необходима. Без нее — смерть»[1121].
Да, где родился, там и пригодился. И времена действительно не выбирают. Так что закончить уместно воспоминанием о самом, вероятно, знаменитом поэтическом вечере времен перестройки. Двухтысячный зал кинотеатра «Октябрь», — рассказывает Е. Евтушенко, —
оказался переполнен. Люди подсказывали поэтам забываемые ими строчки, выкрикивали названия любимых ими стихов… Но, пожалуй, самое потрясающее впечатление произвело на всех, когда Толя Жигулин сиплым голосом колымского кострожога запел лагерную песню о том, как «вставал впереди Магадан, столица Колымского края…» Он пел не только голосом. Казалось, пели его затравленные смеляковские глаза, его спина сахалинского каторжника, описанного еще Чеховым. Ноги в невидимых кандалах, перешедших по наследству от Достоевского, были широко расставлены на сцене, как на палубе парохода, который, покачиваясь, приближался к Магаданскому порту — последнему причалу Великой Утопии. Нет, не «Железного Феликса» нужно поставить напротив Лубянки, а Толю Жигулина, в бронзе или граните[1122].
Соч.: Черные камни. Урановая удочка. М.: Культура, 1996; Далекий колокол: Стихи, проза. Письма читателей. Воронеж: Изд-во им. Е. А. Болховитинова, 2001; Полвека боли и любви: Стихотворения и проза. М.: Союз российских писателей, 2003.
