и после ее окончания Сатюков, Кружков, Ильичев занимались скупкой картин и других ценностей. Они и им подобные превратили свои квартиры в маленькие Лувры и сделались миллионерами. Однажды академик П. Ф. Юдин, бывший некогда послом в Китае, рассказывал мне, как Ильичев, показывая ему свои картины и другие сокровища, говорил: «Имей в виду, Павел Федорович, что картины — это при любых условиях капитал. Деньги могут обесцениться. И вообще мало ли что может случиться. А картины не обесценятся…» Именно поэтому, а не из любви к живописи — в ней они не смыслили — вся эта камарилья занялась коллекционированием картин и других ценностей[1295].
Но вот еще одно, однако: над своей коллекцией — а это и Айвазовский, и Крамской, и Шишкин, и Серов, и Куинджи, и Левитан, иные многие — И. вовсе не чах, как Скупой Рыцарь, а в декабре 1985 года передал все это богатство в дар Краснодарскому художественному музею[1296]. Так что можно, конечно, прислушаться к недоуменному вопросу А. Алексина: «Где он взял эти полотна, эти сокровища?»[1297] А можно вместе с кубанцами сказать, что бесценные картины, этюды, рисунки в музейной тиши лучше сохраняют память об И., чем комически-горделивое слово «академик» на его могильном камне.
Могла бы «жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом…», — эти чуть перефразированные классические строки так и просятся в эпиграф к первым страницам биографии И., тогда еще, конечно, Шпенцер.
Ведь как беспечально все начиналось: выросла в обеспеченной и интеллигентной еврейской семье, получила прекрасное образование, успев поучиться на Высших женских курсах в Одессе, рано и, кажется, по любви вышла замуж за журналиста Натана Инбера, четыре года, не заботясь о пропитании, прожила в Швейцарии и в Париже.
И, опубликовав дебютное стихотворение «Севильские дамы» еще в «Одесских новостях» (1910), уже в Париже за собственный счет выпустила первую книгу «Печальное вино» (1914), в которой, — как написал И. Эренбург, — «забавно сочетаются очаровательный парижский гамен и жеманная провинциальная барышня». А когда И. экземпляр этой книги отослала А. Блоку, то он ответил ей в равной степени осторожно и ободряюще: «В некоторых Ваших стихах, — процитируем по воспоминаниям И., — ощущается горечь полыни, порой она настоящая. Я навсегда сохраню Ваше „Печальное вино“…»
Революцию, а вместе с нею известие, что двоюродный брат ее отца[1298] Лейба Бронштейн[1299] стал Львом Троцким, вторым лицом в государстве, И. встретила в Одессе, и жизнь как праздник вроде бы продолжилась: стихи, столь же грациозные, сколь и вычурные, она собрала в книги «Горькая услада» (1917) и «Бренные слова» (1922), тогда же, по-видимому, сочинила слова для песенок «Джонни» и «Девушка из Нагасаки», которые взяли в свой репертуар А. Вертинский, В. Козин и А. Северный, удостоилась беглого упоминания в «Окаянных днях» И. Бунина и широко разошедшейся двусмысленной эпиграммы В. Маяковского:
И кто знает, как сложилась бы ее жизнь, останься И. вместе с первым мужем в Константинополе или в Европе, по которой она невозбранно колесила почти все 1920-е годы. Но «Цель и путь», как назывался ее первый «не девичий» сборник 1925 года, были уже определены, так что И. раз за разом возвращалась в СССР. Баловство ушло в книги для детей, а взрослые стихи стали совсем другими — о Троцком, пока он был в фаворе, о Ленине («человеке, которого буду любить вечно»), о социалистическом строительстве, а с годами и о Сталине, конечно.
