Влюбленные не декламируют его стихи друг другу, романтические особы не переписывают их в тетрадочки. На стихи Исаева не было песен, их не включали в школьные хрестоматии. При этом он, может быть, самый титулованный советский поэт, кавалер и лауреат. <…> Выдумка, фантом. Политтехнологический продукт в чистом виде. Мифологический в сущности персонаж[1309].
«Вероятно, — продолжим цитату, — все дело в том, что Егор Исаев был не поэтом, а символом советской поэзии»[1310]. И слава его кончилась вместе с эпохой. Поэтому вполне понятно, что перемены в стране и в литературе он не принял: «Перестройка, перестройка… / Никудышная надстройка / Недозрелого ума». Подписал антигорбачевское «Письмо 74-х», лютовал на трибунах, печатался в «Правде», собеседников осыпал своими «фирменными афоризмами», из которых шанс на долгую жизнь имеют только вот эти два: «Мы ребята с придурью, но не дураки» и «Талант — явление тягловое, но на нем одном далеко не уедешь, потому что писатель — профессия коллективная»[1311].
Воронежские земляки И. его, правда, помнят. И библиотеки называют его именем, и бюст на Аллее Славы в районном центре установили, и мемориальные доски открывают, и Исаевскую премию даже учреждали, и собрания сочинений издают.
Вот только читает ли их хоть кто-нибудь?
Соч.: Избр. произведения: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990; И век и миг… М.: Молодая гвардия, 2009; Избранное: В 3 т. Воронеж: Пресса ИПФ, 2011; То же. Тамбов: ТПС, 2019.
Лит.:
Литературная биография К. безупречна: в ней нет ни строк, ни поступков, которых он мог бы стыдиться. И, надо сказать, его современников это даже смущало: «Бог, — завистливо говорит Е. Шварц, — послал ему ровную, на редкость счастливую судьбу, похожую на шоссейную дорогу, по которой катится не телега его жизни, а ее легковой автомобиль»[1312].
Конечно, на этой «прямой-прямой асфальтированной Вениной дорожке»[1313] случались и неприятности, в том числе крупные, однако же не катастрофы. Рептильные критики его били, но не добивали[1314], ВЧК — ОГПУ — НКВД — МГБ — КГБ за ним послеживало и, — напоминает Б. Фрезинский, — «в 1941-м НКВД угрожающе пыталось завербовать его в стукачи; только скоропалительный отъезд из Ленинграда избавил его от опасных домогательств…»[1315]. Однако без ареста, без тюрьмы и лагерей все-таки обошлось. И более того, даже обычная для тех десятилетий «двойная жизнь литературы — одну рукопись в редакцию, другую в письменный стол»[1316] и та его минула: пусть не вдруг, пусть с вынужденными уступками редакторским и цензурным требованиям, но все книги К. были изданы при жизни писателя, многие из них инсценированы и экранизированы, а роман «Два капитана», отмеченный Сталинской премией 2-й степени (1946), тотчас введен в состав советской классики.
Уже прощаясь в «Эпилоге» с читателями, К. эту «благосклонность судьбы»[1317] склонен был объяснять собственным осторожничаньем, «тем „скольжением“ мимо происходивших в стране событий, как это было сделано в „Двух капитанах“»[1318].
Вероятно, это так, и никаких покушений на устои власти в его книгах действительно нет. Нельзя, впрочем, не принять во внимание, что, удерживаясь в своих художественных произведениях от прямой крамолы, К., как мало кто из его современников, сумел удержаться и от славословий тирании и уж тем более лично товарищу Сталину. Его герои — отнюдь не строители коммунизма, но по преимуществу писатели, художники, ученые, путешественники, бескорыстные романтики, и в этом смысле, — процитируем датированную 1950 годом дневниковую запись В. Конецкого, — «все книги В. Каверина похожи одна на другую, но все одинаково возобновляют глохнущую любовь к жизни и не просто жизни, а жизни осмысленной и целеустремленной, наполняют верой во что-то лучшее в будущем…»[1319]
