Дальнейшее предсказуемо: в 1948 году И. вместе с мужем — поэтом Л. Гроссе репатриировалась в СССР[1281], и если Л. Гроссе вскоре после возвращения на родину был, как и многие, репрессирован и 15 ноября 1950 года умер в санчасти Бутырской тюрьмы, то И. не пострадала — жила первые годы в Казани, заочно училась в Литературном институте и уже с 1950 года начала печататься. Что, опять-таки предсказуемо, породило подозрения и слухи о том, что она — то ли еще в Шанхае, то ли уже в Советском Союзе — была завербована МГБ и даже получила агентурную кличку Полянова.
Во всяком случае, ее роман «Возвращение» (Знамя. 1957. № 1–4)[1282] об эмигрантском житье-бытье в Китае был русскими читателями за границей прочтен мало того что как «клеветнический», так еще и «главным образом как документ из секретного отдела НКВД», оказавшийся своего рода «платой за право проживания в Москве и прочие блага»[1283]. Да и в Москве, в кругу свободомыслящей интеллигенции, ставшем, в особенности когда она вышла замуж за профессора-лингвиста А. Реформатского, для И. родным, ее хоть и не обвиняли впрямую, хоть и принимали, что называется, в лучших домах, но такой возможности отнюдь не исключали. По словам протоиерея М. Ардова, «среди тех, кто вполне разделял это мнение, была Ахматова»[1284], с которой И. сблизилась еще в 1954 году.
Все, —
Обвинение в сотрудничестве с органами, что и говорить, тяжкое. Особенно если учесть, что на это сотрудничество прямо, хотя и без подробностей, указывают рассекреченные материалы из архива УКГБ Украины[1286], и аргументы Р. Герра, главного обвинителя И., тоже выглядят убедительно[1287]. Однако же у нас нет свидетельств, что И. доносила на кого-либо из своего ближайшего окружения. А ведь в это окружение, кроме А. Вертинского и А. Ахматовой, входили Корней Иванович, Лидия Корнеевна и Елена Цезаревна Чуковские, Л. Гинзбург, Э. Герштейн, И. Грекова, А. Твардовский, О. Верейский, Ю. Трифонов, Ю. Карякин, иные в высшей степени достойные люди, которые одаряли И. своим расположением.
Здесь, разумеется, сыграли свою роль свойства личности И., ее готовность в любую минуту прийти своим старшим друзьям на помощь, вообще, — как пишет М. Ардов, — «веселый и легкий нрав Натальи Иосифовны»[1288], но решающим стало, конечно же, литературное и гражданское поведение И., а оно было безупречным. Ее подпись — под коллективным писательским заявлением в поддержку обращения А. Солженицына к IV съезду СП СССР. И ее подпись — под десятками литературных фельетонов в «Новом мире», в «Юности», в «Крокодиле», в «Литературной газете» и «Огоньке», высмеивающих серость, мелкотравчатость и двоедушие титулованных советских литераторов.
В зрелые свои годы И. будто и помнить не хотела, что начинала как автор обширного романа, вторая книга которого появилась в 1966 году.
И я не радуюсь, —
В этом жанре — пересмешничанья, едкой иронии, убийственного сарказма — И. действительно была если не самой первой, то среди первых, и, что редкость, ни разу не ошиблась в выборе объектов для своей атаки. «Слышали бы вы, какой хохот стоял в моей комнате… — рассказывал ей К. Чуковский о чтении вслух одной из таких дерзких публикаций. — Пародии густые и терпкие, в каждом слове ненависть к пошлячеству».
Солидной литературной карьеры И. не сделала, больших наград не удостоилась — только литгазетовской премии «Клуба 12 стульев» и, уже в перестройку, годовой премии журнала «Октябрь». Наградою стало другое — то, что ее фельетоны можно перечитывать и сейчас, когда быльем поросли почти все книги, над которыми И. так заразительно смеялась.
Соч.: Дороги и судьбы: Автобиографическая проза. М.: Сов. писатель, 1988, 1991; То же. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2022; Белогорская крепость. М.: Сов. писатель, 1989; Из последней папки: Записи разных лет // Октябрь. 2000. № 6.
