В 1920-е, когда что ни день возникали новые творческие объединения, И. примкнула почему-то к конструктивистам, ибо, — как, полушутя обращаясь к своим оппонентам, будто бы заметил Маяковский, — «в каждой литературной группе должна существовать дама, которая разливает чай. У нас разливает чай Лиля Юрьевна Брик. У вас разливает чай Вера Михайловна Инбер. В конце концов, они это могут делать по очереди». Но чай чаем, а вела себя И. уже как образцовый член Союза советских писателей: в 1934 году воспела, как и многие, Беломорканал имени Сталина, прокладывавшийся заключенными, боролась, как почти все, с международной реакцией и врагами сталинского порядка внутри страны, всю блокаду прожила в Ленинграде, где была причислена к оперативной писательской группе Балтфлота, и там же вступила в ВКП(б).
И ее, вопреки смертельно опасному родству, не тронули[1300]. Более того, наградили орденом «Знак Почета» в 1939 году[1301], а поэму «Пулковский меридиан» и блокадный дневник «Почти три года» отметили в 1946-м Сталинской премией 2-й степени. После войны И. стала членом правления Союза писателей СССР и редколлегии журнала «Знамя» по разделу поэзии, так что и она, выходит, причастна к напечатанию пастернаковских «Стихов из романа» в апрельском номере за 1954 год. Но вообще-то ее репутация стала совсем скверной. «У Инбер — детское сопрано, уютный жест. Но эта хрупкая Диана и тигра съест», — давно уже съязвил пародист А. Архангельский[1302]. В свою очередь Евг. Евтушенко назвал ее «воплощением лояльности» и «литературной комиссаршей», а потом и вовсе окрестил как «весьма кусачую козявку»[1303].
И было за что — откликаясь на книгу стихов Л. Мартынова «Эрцинский лес», И. написала, что «неприятие современности превращается уже в неприкрытую злобу там, где Мартынов говорит о своем современнике», поэтому и вывод может быть только один — «Нам с вами не по пути, Мартынов!» (Литературная газета, 7 декабря 1946). А на общемосковском писательском собрании 31 октября 1958 года, где изничтожали Пастернака, И., — как вспоминают, — очень хотела выступить, даже «подавала с места злобные выкрики». И хотя слова на собрании ей не дали, благонамеренная поэтесса все-таки нашла возможность высказаться уже 3 ноября в передаче Всесоюзного радио:
Я стала ленинградкой в дни Великой Отечественной войны. Всю блокаду провела на Неве, в городе Ленина. Мой патриотизм хорошо известен, по мере сил я отобразила его в поэме «Пулковский меридиан» и в книге «Почти три года». За эти произведения я была удостоена Государственной премии. Почему я сегодня об этом говорю? В наших рядах писателей-борцов не было Пастернака. Он мирно почивал, сначала на даче в Переделкино, потом в эвакуации в Чистополе. Страна истекала кровью, а поэт «творил», переводил Шекспира и наших любимых грузинских поэтов. Его поэзия мне чужда, потому что она антипартийна. Его ущербный роман «Доктор Живаго» произвел на меня гнетущее впечатление. Товарищи, поймите, ведь Пастернак замахнулся на советский народ, на завоевания великого Октября, со злорадной усмешкой он оклеветал Коммунистическую партию, посягнул на великого Ленина…
С тех пор прошло уже более 60 лет, многое забыто. Если что и помнится, то детские книжки и — да, да, вот это! — «Джонни» и «Девушка из Нагасаки», написанная тогда, когда верилось, что можно и в самом деле жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом…
Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1965–1966; Страницы дней перебирая. М.: Сов. писатель, 1967; Сеттер Джек: Стихи для детей. М.: Текст, 2011; Как я была маленькой. СПб.: Речь, 2015; Сороконожки: Стихи для детей. СПб.: Речь, 2016; Соловей и Роза. М.: Текст, 2019.
