Литературная биография К. началась в Биробиджане, куда он, «сын большевика», захваченный идеей свободного поселения еврейских трудящихся на Дальнем Востоке, прибыл из Харькова в 1931 году. Здесь он потрудился на стройке, побывал председателем еврейского колхоза «Валдгейм», принял участие в организации молодежного еврейского и государственного еврейского театров, поработал под руководством отца в газете «Биробиджанер штерн». Неразборчиво много, с какой-то лихорадочной поспешностью переводил на родной язык что угодно — от стихов Пушкина и Маяковского до пьес А. Корнейчука и Э. Ростана, от «Неведомого шедевра» Бальзака до брошюры С. Уранова «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок».
И здесь же начал писать свое — пока еще, разумеется, на идише и пока еще, разумеется, стихи. К дебютной книге с лирическим, по моде тех лет, названием «Биробиджанстрой» (1932) прибавились, уже после переезда в Москву (1938), сборник «Большой мир» (1939), поэма «Шолом и Ева» (1941), усиленные публицистикой все на те же биробиджанские темы. Так что в 1940 году К. был принят в Союз советских писателей, а в июле 41-го, как и многие «белобилетники» его поколения, записался в ополчение. По счастью, в составе «писательской роты» он не погиб, выбрался из окружения и, рискуя попасть под трибунал за невыполнение приказа, пробился-таки в действующую армию, где прошел путь от рядового разведчика до начальника разведотдела дивизии и помощника начальника разведотдела 47-й армии.
Два ордена Отечественной войны, два ордена Красной Звезды, медали «За отвагу», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина» — с таким иконостасом на груди капитан К. вернулся в Москву. И с той же, что в юности, лихорадочной поспешностью принялся писать — правда, уже не стихи, а прозу, и не на идише, который показался ему «умирающим или уже умершим»[1330], а на языке межнационального общения, то есть на русском[1331].
Успех пришел сразу — повесть «Звезда» о фронтовых разведчиках (Знамя. 1947. № 1) отметили Сталинской премией второй степени (1948), а в 1950-м эту премию еще раз повторили, уже за роман «Весна на Одере». Правда, повести «Двое в степи» (Знамя. 1948. № 5) и «Сердце друга» (Знамя. 1953. № 1) официозная критика изругала, как только могла, но тем не менее «случай К.» дает основание внести некоторые коррективы в распространенное представление о позднем сталинизме. Отметим, что книги еврея были награждены в самый разгар государственного антисемитизма и что эти награды отнюдь не всегда переводили писателя-лауреата в разряд, как тогда говорили, «неприкасаемых», защищенных верховной милостью.
Так что репутацию сталинского любимца К. не приобрел, с самого начала воспринимаясь как писатель спорный, будоражащий умы — и своими произведениями, и своими поступками. Недаром ведь именно он, обнадеженный слухами об «идеологическом нэпе», еще в октябре 1954 года подал (вместе с В. Кавериным, М. Лукониным, С. Маршаком, К. Паустовским, Н. Погодиным, С. Щипачевым) предложения о перестройке Союза писателей, «превратившегося из творческой организации в некий департамент по литературным делам»[1332]. И именно он летом 1955 года собрал «фрондирующих», как тогда говорили, литераторов вокруг «Литературной Москвы» — сборника, по замыслу, не казенного, а кооперативного, который, опять же по замыслу, должен был стать основой и кооперативного журнала «Современник»[1333], и издательства с тем же названием, «управляемого самими писателями» и создающегося «для издания того, что не может быть охвачено Гослитом и Совписом»[1334]. То есть для издания пастернаковского «Доктора Живаго», однотомников М. Зощенко, А. Платонова, Н. Эрдмана, О. Мандельштама, М. Булгакова, многих других проблемных авторов[1335].
Драматическая история того, как власть, напуганная венгерскими событиями осени 1956 года, погубила и «Литературную Москву», и иные начинания, еще не написана. А здесь достаточно сказать, что от требуемого ритуального раскаяния в своих ошибках К., избрав, как тогда говорили, «подвиг молчания», отказывался до последнего и вплоть до весны 1959 года бомбардировал начальство очередными вариантами писательского альманаха: «Если работа редколлегии „Литературной Москвы“ и особенно моя, как главного редактора, признана плохой, то ясно, что надо новую редколлегию и нового главного редактора, но выход альманаха, так хорошо и верно задуманного, не должен быть прекращен»[1336].
