Если же говорить о литературной позиции К., то вела она себя, по крайней мере, не хуже других. 22 октября 1956 года специально приехала из Ленинграда на собрание в Центральный дом литераторов, где обсуждали роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», чтобы сказать: «Уж очень он беспокоящий. Это — заслуга писателя: он своей книгой сумел по-настоящему обеспокоить всех честных коммунистов»[1391]. И более того, в разгар травли Дудинцева надеялась защитить его в журнале «Москва» («Статья эта побывала в пяти редакциях — и наконец нашла себе пристанище», — писал дочери К. Чуковский)[1392], и не ее вина, что публикация была запрещена.
Спустя полгода, правда, когда давление идеологического пресса достигло максимума, К. тоже пришлось признать, что роман Дудинцева «слаб» и «неверен», однако — отметим эту важную тонкость — она не столько обличала его идейные пороки, сколько порицала лично себя за то, что, увлекшись романом, «увидела три ярко нарисованных отрицательных типа и прижмурила глаза на все остальные дефекты книги»[1393].
Или вот сюжет с «Доктором Живаго». Как писателю-коммунисту К. и тут не удалось промолчать, но, выступая 30 октября 1958 года на писательском собрании, удалось ограничиться несколькими бранными словами в адрес Б. Пастернака и пожеланием, по тем временам почти миролюбивым: «самое лучшее, что мы можем сделать, — наши газеты и наши организации — это по-настоящему исключить его, то есть перечеркнуть и перейти к своей созидательной работе и не упоминать больше этого имени»[1394].
И, наконец, последний памятный эпизод.
Май 1967 года. Большой Кремлевский дворец. В кулуарах IV съезда писателей СССР делегаты только и говорят, что о письме А. Солженицына, бросившего вызов цензуре и казенному единомыслию, но с трибуны этого имени назвать не смеет, разумеется, никто. Кроме К., которая, ритуально поблагодарив партию за неустанную заботу о советской литературе, закончила свою недолгую речь так:
Можно как угодно, можно по-разному оценивать творчество того или иного писателя, можно спорить с ним, можно критиковать его, но нельзя делать вид, что явление просто не существует, как скажем, в докладах получилось с именем талантливого писателя Солженицына.
В президиуме съезда К. аплодировал только А. Твардовский, зато в зале, — как рассказывает В. Лакшин, — «овация длилась минуты 3»[1395].
Такое, действительно, помнится.
Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит, 1980; Мужество: Роман. Калининград, 1988.
Лит.:
Трудовая книжка К. должна была бы быть многотомной. Еще до окончания Института красной профессуры (1925) он успел поработать секретарем редакции в газетах «Революционная ставка» (Орел) и «Борьба» (Брянск), сотрудником совнархоза в Орле, помощником начальника Главвода в Москве, редактором газет «Коммунар» в Туле, «Херсонская правда», дивизионной газеты «Голос красноармейца», уполномоченным Особого отдела 12-й армии, главным редактором газеты «Известия» Орловского губкома и губисполкома.
Да и дальше каких только должностей не занимал К., часто одновременно, — был агентом Коминтерна (на конспиративной работе) в Риге, Берлине, Вене, Праге, Базеле, преподавал в Ленинградской военно-политической академии имени Толмачева, заведовал отделом исторического материализма в Ленинградском институте марксизма-ленинизма, состоял старшим ученым хранителем Пушкинского дома, директором Ленинградского института литературы, искусства и языка Ленинградской комакадемии (ЛИЯ ЛОКА), редактором журнала «Проблемы марксизма», заведующим сектором художественной литературы в Агитпропе ЦК (1932–1936), ответственным секретарем Оргкомитета по созыву I съезда советских писателей, около месяца даже прослужил главным редактором «Литературной газеты»…
И все не по своей воле, а по разнарядкам партии, которая в довоенные десятилетия еще не любила, чтобы ее верные солдаты засиживались на одном месте, обрастали связями, привыкали к своей неуязвимости. Но, видимо, К. на всех должностях был хорош, так что партия, в конечном счете, определилась и назначила его литературоведом: в 1935 году К. дали профессорское звание, в 1936-м — степень доктора без защиты, а в 1937-м перевели на работу в ИМЛИ — сначала, — как он говорит, — «на должность совсем маленькую — старший научный сотрудник».
