Кирсанов один за столиком в ЦДЛском баре. Перед ним рюмка коньяку. Ни друзей, ни собутыльников, ни учеников:
— Я горжусь тем, что не приобрел учеников[1413].
Одиночество, впрочем, не худшее состояние для поэта. Перестав гоняться за убегающим веком, утратив публицистический задор, К. в последние свои полтора десятилетия вернулся к лирике, и в поздних книгах «Однажды завтра» (1964), «Искания» (1967), «Зеркала» (1970, 1972) немало стихотворений, замечательных по самому строгому счету. Это, — говорит Е. Евтушенко, — по-прежнему, совсем как в молодости «бравурный парад-алле акробатов, воздушных гимнастов, канатоходцев, коверных»[1414]. Но это еще и исповеди, еще и собрание ума холодных наблюдений и сердца горестных замет.
Поэтому и современникам К. запомнился по-разному. Одним, — еще раз процитируем Д. Самойлова, — как «открыватель, ничего не открывший. Политехнический музей ритмов, рифм, метафор и прочего. Инвентарь для восхождения на Эльбрус»[1415]. Другим, — и это уже стихотворение А. Вознесенского «Похороны Кирсанова», — будто трагический артист в обличье циркача: «Один, как всегда, без дела, / на деле же — весь из мук, / почти что уже без тела / мучительнейший звук. // Нам виделось кватроченто, / и как он, искусник, смел… / А было — кровотеченье / из горла, когда он пел! // Маэстро великолепный, / а для толпы — фигляр… / Невыплаканная флейта / в красный легла футляр».
Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1974–1976; Циркач стиха. М.: Эксмо, 2000; Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект, Гуманитарная академия, 2006 (Новая Библиотека поэта); Кирсанов до Кирсанова (стихи 1915–1922 годов). Одесса: Зодиак, 2007.
Лит.:
Прекрасное происхождение — дворянка, дочь присяжного поверенного. Прекрасное образование — окончила женскую гимназию Шаффе, одну из лучших в дореволюционном Петербурге, и Высшие курсы языка и литературы в 1918 году.
Прекрасная внешность — «молодая, красивая, с веселым, но ненавязчивым задором»[1416].
И, наконец, прекрасное начало литературного пути: еще в конце 1917-го послав по почте Блоку свои стихи, она получила ободряющий ответ, приглашение «просто» зайти — и, склонная ко всему идеальному и идеалистическому, скрасила собою последние годы жизни великого поэта. «Евгения Федоровна[1417]. Черный агат. Шея. Духи… Тихо слушать. Стриндберг, Ибсен, Григорьев», — 1 февраля 1918 года, после первой же встречи, записал Блок в свой дневник, а через три года, 5 января 1921 года, назвал ее «самым верным другом нашей несчастной квартиры».
И действительно, сблизившись со всей семьей Блока, в его доме К. бывала почти ежедневно, вплоть до самого конца. Вот фраза из воспоминаний Н. Павлович[1418], тоже небезосновательно претендовавшей на роль последнего блоковского увлечения:
Утром (7 августа 1921 г.) ко мне вошла Женя Книпович. Она вернулась с Московского вокзала: по просьбе Любови Дмитриевны она должна была поехать в Москву хлопотать о визе для сопровождения Александра Александровича в Финляндию в санаторий. Она позвонила к Блокам и узнала, что час назад Александр Александрович скончался[1419].
И писать К. стала тоже по приглашению Блока, и хотя редактировавшийся им в 1918 году сборник «Репертуар», для которого была предназначена ее статья «Два спектакля», в свет так и не вышел, первой публикацией стали вступительные заметки к «Путевым картинам» Г. Гейне (1922) для его собрания сочинений, готовившегося тоже под блоковской редакцией.
