Сын богатого дамского портного и любимый ученик Маяковского[1403], К., уверовав в мировую революцию, в молодости симпатизировал троцкистам. Во всяком случае, рассказывают,
как выпущенный на эстраду переполненной Большой аудитории Политехнического двадцатилетний одессит восторженно декламировал стихи, посвященные Троцкому, который поблескивал пенсне в первом ряду. Незадолго до высылки прославленного «творца революции» в Алма-Ату — и далее, в эмиграцию[1404].
Это могло бы и жизнь погубить. Но обошлось, и в 1934 году, страстно защищая от Н. Бухарина социальную лирику на I съезде писателей, К. уже твердил, что наша поэзия «призвана раструбить октябрьский гул по всему миру и быть боевым барабанщиком, трубачом за дело Ленина и Сталина»[1405].
Стихи, собранные в книги «Прицел» (1926), «Опыты» (1927), «Слово предоставляется Кирсанову» (1930), «Строки стройки» (1930), «Ударный квартал» (1931), многочисленные иные, поэмы «Пятилетка» (1932), «Товарищ Маркс» (1933) и опять же иные[1406], по идеологическому наполнению были в массе своей соответствующими, хотя, — по оценке М. Гаспарова, — они часто «выглядят как сборник упражнений по фонетике, грамматике и лексике нового поэтического языка»[1407]. Словом, — напоминает С. Поварцов, — К. «довольно громко барабанил на разные темы, не чураясь рекламных текстов, агиток, „чекистских маршей“ и проч. Он был стопроцентно советским по меркам своего времени и в точном смысле этого слова»[1408].
Соответствующим было и гражданское поведение К. Все коллективные заявления с требованием расстрелять врагов народа как бешеных собак он, разумеется, не мог не подписывать, а однажды — вместе с Н. Асеевым, Б. Корниловым, В. Инбер, В. Луговским, А. Сурковым, И. Уткиным, А. Безыменским[1409], другими поэтами — поставил свою фамилию и под «Письмом в редакцию» с требованием «принять решительные меры против хулигана <Павла> Васильева, показав тем самым, что в условиях советской действительности оголтелое хулиганство фашистского пошиба ни для кого не сойдет безнаказанным» (Правда, 24 мая 1935 года).
Поэтам пошли навстречу: П. Васильев был изолирован, а через два года расстрелян. Что же касается литературной жизни в стране, она продолжилась, и К. в 1930–1940-е не раз всыпали за «трюкачество» и вообще за злокозненный «формализм». Однако, — замечает М. Гаспаров, — «ему относительно повезло: жертвой номер один в таких критических кампаниях ему не пришлось побывать»[1410]. В войну К. работал во фронтовых газетах, потом в «Красной звезде», дослужился до звания майора интендантской службы и, хотя боевых наград, кроме медали «За победу над Германией», не снискал, писал много, а его листовки в стихах «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата» (1942–1944) имели даже успех — впрочем, тоже относительный, как и книги «Поэма фронта» (1942), «Стихи войны» (1945), поэмы «Александр Матросов» (1946), «Небо над Родиной» (1947). Зато пересказ в стихах биографии героя-сталевара «Макар Мазай» был все-таки оценен Сталинской премией, пусть и 3-й степени (1950), и за К. уже окончательно закрепилось амплуа единственного у нас легального авангардиста. Так к нему власть и относилась — поругивала за «штукарство» (мол, «фокусник — это заведомый мастер, но мастер пустяков»)[1411], а применительно к поэме «Семь дней недели» (Новый мир. 1956. № 9) еще и за очернение действительности, но за границу в творческие командировки и на лечение выпускала и не забывала награждать орденами Трудового Красного Знамени (1939, 1956), даже Ленина (1966).
Быть единственным лестно, но и обидно. Мечталось ведь двигаться в литературе не одиночкой, а как футуристы и лефовцы в составе сплоченной группы, направления. Так что еще в предоттепельную пору, когда звезда А. Твардовского, М. Исаковского, Н. Рыленкова, да хоть бы даже и Н. Грибачева, других поэтов — деревенщиков и традиционалистов стала затмевать все прочие, К. попытался призывать друга «Колядку» (как он называл Н. Асеева) к сплочению и сопротивлению: «Ужас как хочется написать что-нибудь необыкновенное и такое же услышать от других»[1412].
Однако Н. Асеев был к тому времени уже обескровлен, а появившиеся в дни Оттепели Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский, хоть и воспринимались как авангардисты, К. в числе своих учителей не числили. И вот записанная Д. Самойловым 10 февраля 1971 года выразительная сценка:
