В этом решении не обошлось, разумеется, без фамильного несчастья — его брат к этому времени был репрессирован, и держать члена семьи изменника родины в ЦК и среди руководителей писательского союза стало уже неудобно. Но учтены были, вне сомнения, и личные наклонности К., дебютировавшего еще статьей о революционном поэте В. Кириллове в трех номерах «Херсонской правды» (18, 26, 27 апреля 1919 года), а в «Херсонских известиях» успевшего откликнуться рецензией на «Двенадцать» А. Блока (11 мая 1919 года).
Ему и в дальнейшем как проводнику марксистской линии в критике случалось высказываться о современной литературе: выпустить книгу о романах Л. Леонова (1932), пнуть, как положено, А. Платонова и Б. Пастернака, осудить М. Зощенко, а про журнал, членом редколлегии которого он, между прочим, состоял, в докладной записке на августейшее имя написать, что «группка „Литературного критика“ выродилась в кучку людей, представляющих современную ревизию марксизма-ленинизма, представляющих буржуазно-либеральное сопротивление марксизму-ленинизму в литературе»[1396].
Но, хотя Г. Адамович — с того берега — и отметил в 1932-м, что несомненно теперь начался «„кирпотинский период“ советской словесности»[1397], пассажи К. на современную тему ничем не выделялись среди себе подобных, зато на ура шли книги о Писареве (1929), Чернышевском (1930), Салтыкове-Щедрине (1939), других борцах с треклятым царизмом. В число пламенных революционеров внесли и Пушкина, так что 1936–1937 годы, когда страна в единодушном экстазе праздновала (!) столетие со дня гибели поэта, стали для К. звездными.
«Мою книгу „Наследие Пушкина и коммунизм“ читала вся страна, — уже на склоне жизни с понятной гордостью вспоминал К. — К тиражу в 400 000 надо приплюсовать тираж областных, многих республиканских и районных газет. Книгу читали в вузах, школах, библиотеках, заводских клубах»[1398]. И тот же всенародный успех у написанной им биографии Пушкина, которая опять-таки «в сокращенном виде или отдельными главами была перепечатана фактически во всех областных газетах страны»[1399].
Удивительно ли, что в Институте мировой литературы он вырос до заместителя директора? И удивительно ли, что он же, едва началась охота на космополитов и низкопоклонников в литературоведении, обрушился на своего директора академика В. Шишмарева громокипящей статьей «О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом, об Александре Веселовском, о его последователях и о самом главном» (Октябрь. 1948. № 1)?
В. Шишмарев, разумеется, был уволен, но и К. спустя год припомнили, что он родился со ставшей к тому времени токсичной фамилией Рабинович, а тут разговор был коротким — и из ИМЛИ изгнали, и даже из партии его, члена РКП(б) с 1918 года, вгорячах исключили. Потом, правда, приговор смягчили до строгого выговора с предупреждением, но, — как уже 24 апреля 1956 года его старый друг А. Фадеев указал в письме секретарю ЦК Д. Шепилову, — «товарищ Кирпотин был „отодвинут“ от руководящей деятельности в области литературы и науки, а впоследствии ему чинились препятствия в его собственной научной и литературной работе…»[1400].
Впрочем, препятствия препятствиями, но печататься К. продолжил, мало-помалу возвращая себе ведущие позиции в нормативном советском литературоведении и специализируясь по преимуществу уже не на ревдемократах, а на Достоевском: писал о нем в юбилейные дни установочные статьи для «Правды», «Известий», «Литературной газеты», издал не меньше десятка ученых трудов, отличавшихся от газетных, впрочем, разве лишь объемом.
Их, ведущих достоевсковедов, было тогда, собственно, двое — В. Ермилов и К., и друг друга, соперничая, они терпеть не могли, но писали неразличимо одинаково и примерно одно и то же: что, несмотря на кричащие противоречия, и романы Достоевского — разумеется, интерпретированные в правильном, партийном духе — могут, как равным образом книги Пушкина и Лермонтова, Добролюбова и Щедрина, служить учебником жизни для строителей коммунизма.
Этому же К., с 1956 года возглавляя кафедру истории русской литературы в Литинституте, и студентов десятилетиями учил, и аспирантов, даже в предсмертных записках, сочиняемых вроде бы только для себя, дал строгую отповедь завиральным идеям М. Бахтина, Ю. Лотмана, В. Топорова, других отступников от принципов классовости и партийности в советском литературоведении.
Так что и прожил К. почти сто лет, и книг выпустил десятки, но вышло так, — сошлемся на мнение М. Золотоносова, — «что история наказала Кирпотина неупоминанием: это литературоведение настолько в стороне от магистрального пути науки, что писать о нем теперь можно лишь как об одной из забавных тупиковых ветвей»[1401].
Как ни долог оказался железный век, но и он закончился.
Соч.: Избр. работы: В 3 т. М.: Худож. лит., 1978; Мир Достоевского: Этюды и исследования. М.: Сов. писатель, 1983; Ровесник железного века: Мемуарная книга. М.: Захаров, 2006.
