Отслужив инструктором штабов ПВО на фронтах Великой Отечественной войны (1943–1945), старший лейтенант запаса К. поступил в Литературный институт (1946). И сразу же выдвинулся в секретари комсомольской организации: витийствовал на собраниях, строжил формалистов, обличал, как и положено, космополитов и низкопоклонников. Зато, — вспоминает его однокашник Б. Сарнов, —
ниже всех наших институтских поэтов котировался именно он — наш комсомольский вожак, Игорь Кобзев. На верхней же ступени этой нашей внутриинститутской поэтической иерархии стоял Мандель (будущий Коржавин). Борис Слуцкий в связи с этим предложил тогда такую формулу измерения поэтической силы: «Один мандель = сто кобзей»[1425].
Справедливости ради скажем, что сам Н. Коржавин отнесся к К. гораздо снисходительнее и в позднейших мемуарах даже объяснялся:
Многим сегодня моя дружба с Кобзевым — даже тогдашняя — кажется странной. Для них он — воплощение бездарности. Чуть ли не антисемит. Но ни антисемитом, ни бездарью он не был, стихи его в юности были талантливы и многое обещали. Конечно, он был «предан без лести», но кто тогда не был таким?[1426]
Пути их, впрочем, разошлись скоро: Н. Коржавина с третьего курса отправили в ссылку, а К., уже после окончания Литинститута (1950), по комсомольской путевке был делегирован за границу, чтобы, — как говорит еще один его однокашник А. Турков, — пополнить «массив тогдашних разоблачительных стихов о гнилом Западе».
С заданием родины К., конечно, справился. И настолько успешно, что его первую книжку «Прямые пути» (1952) пришлось после XX съезда даже изымать из библиотек в связи с обилием панегириков Сталину и чересчур грубыми нападками на фашистскую клику Тито.
Переусердствовать, впрочем, лучше, чем недоусердствовать. Так что и печатался К. в дни Оттепели без проблем — особенно в софроновском «Огоньке». И книги у него выходили исправно: «Мои знакомые» (1956), «В борьбе за это» (1957), «Да здравствует романтика!» (1959), «Такой характер» (1960) и т. д. и т. п. Выглядели они даже и на фоне комсомольской лирики совсем уж, по правде говоря, плакатными: «Все, что Счастьем зовется, / Все, чем век наш украшен, — / Знаю, вызвали к жизни / Руки Партии нашей. // Это — руки солдата / И героя науки, / Это — руки строителя, / Нашей Партии руки!»
Однако еще раз напомним, лучше переусердствовать, чем… И комсомольский актив, едва начался поэтический бум, именно К. стал настойчиво противопоставлять идеологически сомнительным А. Вознесенскому, Е. Евтушенко и даже вполне вроде бы приемлемому Р. Рождественскому. Строчки К. выносили на транспаранты, цитировали в докладах, рекомендовали для пионерских утренников, а поскольку он писал не только про партию, но и про безгрешную любовь, эти строчки можно было увидеть уже и у старшеклассниц в тетрадках, и в дембельских альбомах.
Бой с «эстрадниками», какие бы злобные эпиграммы К. ни адресовал своему сопернику Е. Евтушенко, оказался, впрочем, заведомо проигрышным. Виною тому, разумеется, масоны, сионисты, и К., в 1965 году поселившись в подмосковном поселке Семхоз, из юрисдикции ЦК комсомола как-то само собою переходит под мировоззренческую опеку уже жительствовавшего там И. Шевцова, автора знаменитой «Тли», и других, как они себя назвали, «радонежцев» — больших специалистов по борьбе с чужеродной заразой.
К. неумолим: «Писал я много на веку, / Но всё, народ, сожги! / Коль хоть одну мою строку / Вдруг запоют враги!» К. стихами и поэмами доказывает, что Пушкина и Лермонтова убили именно масоны по заданию мировой закулисы. А когда в журнале «Москва» (1968. № 12) по недосмотру цензуры появляется стихотворение С. Липкина «Союз» («Без союзов язык онемеет / и, пожалуй, сойдет с колеи. / Человечество быть не сумеет / без народа по имени „И“»), К. мгновенно откликается своей инвективой «Ответ Семену Липкину»: «Хоть вы избрали, Липкин, / эзоповский язык, / Читатель без ошибки / в ваш замысел проник. / Итак, выходит что же? / Вы из чужой семьи? / Вам Родины дороже / народ на букву „И“. / Не подрывайте корни / Союза Эс-Эс-Эр, / Где поит вас и кормит / народ на букву „Эр“».
