Ну а дальше… Дальше К. на свой лад и в меру своего таланта переводит не только «Слово о полку Игореве», но и поддельную «Велесову книгу», все круче склоняется к язычеству, так что в итоге под подозрением у него оказывается уже и христианское вероучение, «сочиненное», — как он точно уверен, — евреями на погибель русскому народу. Пишется поэма «Падение Перуна», где Вещий Боян обращается к святому Владимиру с грозным предупреждением: «Коль ты примешь, князь, христианский лад, / К нам на Русь, говорю заранее: / Вороньем церковники налетят, / Навезут „святое писание“. // Хоть писание это „святым“ зовут, / Трудно книгу сыскать развратнее. / В ней и ложь, и грязь, и постыдный блуд, / И вражда, и измена братняя».
Удивительно ли, что на его заброшенной могиле нет креста?
Соч.: Избранное: Стихотворения и поэмы. М.: Худож. лит., 1985; Иван-озеро: Стихотворения и поэмы. М.: Сов. Россия, 1989; Падение Перуна: Сказ. М.: Потаенное, 2009.
Воспоминаний К. не написал и свою биографию всегда излагал с похвальной скромностью. Но сохранились семейные предания, сохранились отрывочные воспоминания людей, которым он доверял. И, если им в свою очередь верить, то окажется, что его родители, высланные в Сибирь как «политически неблагонадежные», будто бы помогали Сталину бежать из нарымской ссылки. Или что, начав печататься еще студентом литературно-этнологического факультета 1-го МГУ (1930), К. в течение нескольких лет был, — по словам Л. Аннинского, — одним из «мальчиков при Бабеле»[1427]. Или что среди его возлюбленных в те же годы была О. Ивинская, в будущем муза Б. Пастернака: «У них с папой, — сообщает Н. Кожевникова, — был роман, и я думаю, это был первый роман в ее жизни»[1428]. Или что тогда же примерно, — прислушаемся к свидетельствам Ю. Семенова, — К., помимо журналистских, брал на себя еще и секретные поручения в Риге, в Константинополе, «в 1945 был в Италии, выполняя роль не только журналиста, но и крупного военного разведчика»[1429], да и в послевоенном Китае «занимал ответственнейший пост заместителя постоянного политического представителя», и это вроде бы подтверждает кожевниковская серия брошюр «В великом Народном Китае» (1952), «Живой мост» (1954), «Такими гордится народ» (1955), «Тысяча цзиней» (1955).
Лучше всех, впрочем, чудесный рассказ о том, как Сталин, «после того как Вадим напечатал свою повесть „Март-апрель“», прислал ему то ли «в конверте десять тысяч рублей», и «это считалось как у Николая I Пушкину — перстнем»[1430], то ли, совсем уж запросто, «французский коньяк и что-то, завернутое в газету. Оказалось, деньги»[1431].
В книгах К. обо всем этом нет ни слова. Поэтому надежнее вернуться к тому, что задокументировано: в 1939 году К. выпустил первый сборник рассказов «Ночной разговор», в 1940-м получил членский билет Союза советских писателей, вступил в ВКП(б) в 1943-м, в годы войны служил фронтовым корреспондентом, а с 1944-го редактором отдела литературы и искусства газеты «Правда», пока, наконец, 27 декабря 1948 года, сменив уволенного В. Вишневского, не стал — и уже до конца жизни — главным редактором журнала «Знамя».
О его деятельности на этом посту говорят обычно дурно: и сдал властям опасный роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба», и превратил журнал в отстойник для писательского генералитета, и ни на шаг никому не позволял отступить от предписаний власти:
Член редколлегии «Знамени», весьма почтенная дама <Л. Скорино> говорила гордо: «Мы никогда не отклонялись от линии партии. Вадим шел на этажи и узнавал линию партии на неделю…» (Г. Бакланов)[1432];
«У каждого журнала свое направление!» «У вас какое?» — спросила я с надеждой. «Не сделать ошибку — такое наше направление!» — прокричал он (А. Берзер)[1433];
По слухам, Кожевников ежеутренне отправлялся в ЦК и в тамошних коридорах собирал свежую информацию на предмет дальнейших действий. Однажды, возвратившись, он созвал весь коллектив: «Вот ведь совсем скоро будет праздноваться пятидесятилетие СССР. Все начнут им (? —
