Соч.: Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. лит., 1985–1988; Знакомьтесь, Балуев!: Повести и рассказы. М.: Вече, 2015; Щит и меч: В 2 т. СПб.: Азбука, 2014; То же. М.: Комсомольская правда, 2016, 2019; То же. М.: Альфа-книга, 2017; То же. М.: Вече, 2020.
Лит.:
25 октября 1946 года в «Пионерской правде», отмечавшей 5-летие гибели А. Гайдара, рядом с заметкой К. Паустовского и стихами С. Михалкова было помещено и стихотворение ученика 8 класса 16-й московской школы Вадима Кожинова «Таким он шел в последний бой…».
Дебют в критике случился шестью годами позже, когда студент университетского филфака К. (под псевдонимом В. Рожин) в журнале «Октябрь» (1952) откликнулся на роман Г. Николаевой «Жатва».
Ни стихотворцем, ни отметчиком литературного процесса он, впрочем, не стал. Как, закончив аспирантуру (1957), защитив кандидатскую диссертацию (1958) и всю жизнь проработав в ИМЛИ, не стал ни стопроцентным литературоведом, ни, уже позднее, профессиональным историком. Трудов, маркированных как научные, у него, разумеется, хватает — от «Видов искусства» (1960) и «Происхождения романа» (1963) до биографии Тютчева (1988, 1994, 2001) и фундаментальной «Истории Руси и русского слова» (2001), — однако же специалисты на них обычно не ссылаются, объясняя своей неинтерес тем, что эти труды представляют собою нечто вроде компиляции уже известных в науке фактов, подогнанных под ту или иную остро публицистическую, то есть тенденциозную концепцию[1440].
В одном из частных разговоров еще советской поры К. определил себя как политика, занимающегося литературой лишь потому, что реальность не давала ему никакого простора для собственно политической деятельности. Возможно и так, конечно. Но лучше назвать его прирожденным деятелем, едва ли не инстинктивно ищущим, что бы такое организовать и даже что бы такое учудить[1441].
В богемном быту конца 1950–1960-х он был центром кружка, где кто только ни появлялся — от Ю. Алешковского (кожиновского, заметим кстати, одноклассника) до Н. Рубцова, от А. Гинзбурга до О. Рабина, от А. Битова до И. Холина[1442] — и все до поры до времени пленялись и тем, — вспоминает Г. Красухин, — как искусно К. «исполнял романсы, подыгрывая себе на гитаре»,[1443] и тем, что стихи звучали здесь на равных с анекдотами и болтовней о политике, а заурядная пирушка само собою превращалась в интеллектуальное пиршество. К., — с восхищением, не увядшим за годы, говорит Г. Гачев, — был, будто Митя Карамазов, человек «открыто страстный — и потому контактный, и сколько людей за жизнь могли и могут считать себя его друзьями, приятелями, и скольких он сводил между собой! Не счесть!»[1444]
Так в быту. Но таким же заводилой, мотором любых начинаний был К. и в делах серьезных, так что, познакомившись в библиотеке с бахтинскими «Проблемами творчества Достоевского» (1929)[1445], именно он берется за дело: пишет всеми, казалось бы, забытому философу объяснение в любви (декабрь 1960), едет к нему в Саранск (лето 1961), «пробивает» биографическую заметку о нем в 1-м томе «Краткой литературной энциклопедии» (1962), хлопочет об издании книг М. Бахтина в Москве и в Италии, организует через С. Михалкова их выдвижение на Государственную премию СССР (1966)[1446], предпринимает усилия для того, чтобы автор понятых им как классические работ о Достоевском и Рабле смог перебраться в столицу.
Конечно, в этой похожей на войсковую операцию деятельности по признанию М. Бахтина он был отнюдь не одинок. И, конечно, — вспоминают современники, — действовал К., «как тараном пользуясь авторитетом своего тестя В. В. Ермилова» — отставного, но по-прежнему влиятельного сталинского вельможи. Тем не менее будем справедливы: «То, что Бахтин наконец выплыл, — заслуга Вадима Валериановича Кожинова» (Н. Любимов)[1447]; «В открытии Бахтина роль Вадима, я бы сказал, историческая. Он вернул Бахтина миру» (С. Бочаров)[1448]; «Не будь Вадима, не было бы Бахтина или, точнее, бахтинизма» (Д. Урнов)[1449].
И примерно тогда же — то ли, — как намекает К., — разговоры с М. Бахтиным свою роль сыграли, то ли оно само собою так совпало — К. навсегда прощается с близкими ему либеральными идеями[1450]. С. Бочаров запомнил даже точную дату: 13 июля 1963 года при встрече на ВДНХ «Вадим объявил, что нация, национальная проблема — это проблема номер один»[1451].
А дальше… Дальше будто все ходы кем-то заранее записаны. Стоило озаботиться национальной проблемой, и неприятие советской власти сменяется ее поддержкой, ибо, — пересказывает А. Суконик свои беседы с К., —
