настоящая марксистская советская власть у нас переродилась во что-то сугубо русское — какой, мол, коммунист Никита Хрущев? Он русский мужик, дорвавшийся до власти, эдакий российский новоявленный царь, вот и всё, а настоящие (то есть по-настоящему ненавистные) коммунисты все на Западе[1452].
И плюс к принципиальному антизападничеству в кожиновской повестке дня появляется антисемитизм — нет, конечно, не пошло зоологический, что называется, «по крови»[1453], а головной, измышленный[1454], выстраивающий еврейское противостояние русскому народу еще со времен Хазарского каганата.
Ну, про хазарское иго, до сих пор нависающее над Россией, он будет много писать значительно позже, уже в 1980–1990-е годы. А пока начнется со стихов, и здесь надо бы помнить, что рекомендацию в Союз писателей (1965) ему дал Б. Слуцкий[1455], а А. Межиров в статье «Всего опасней полузнанья» (1966) был К. представлен как «крупнейший лирический поэт наших дней».
Однако новые взгляды — и эстетические вкусы тоже новые. Во всяком случае, в нашумевшей кожиновской антологии «Страницы современной лирики» (1980, 1983) ни одного поэта с сомнительной родословной уже нет. В «списке К.» теперь 12 апостолов: А. Прасолов, Н. Рубцов, Вл. Соколов, А. Жигулин, Г. Горбовский, Ст. Куняев, А. Передреев, В. Казанцев, А. Решетов, О. Чухонцев, Э. Балашов, Ю. Кузнецов, осознанные как «русская партия» внутри современной поэзии.
Комментировать этот перечень, в который позднее войдет еще Н. Тряпкин, нет нужды, как нет необходимости говорить о разнокалиберности и о несхожести этих поэтов друг с другом. Важнее отметить, что К. едва ли не первым осуществил в критике сугубо личный проект создания собственного канона и первым использовал для реализации этого проекта то, что он сам назвал «волевым воздействием», заменяя традиционные литературно-критические аргументы беспроигрышными формулами типа «всем уже совершенно ясно…», «нет необходимости доказывать…», «со мною наверняка согласятся…».
Эта техника внушения и вдалбливания, хорошо знакомая пиарщикам и маркетологам, пошла в ход и позднее, в 1980–1990-е годы, когда К. к литературе решительно охладел и занят был уже по преимуществу тем, что и на материале истории, и на материале современности доказывал необходимость самовластья и прелести кнута. Например, реабилитировал оклеветанное черносотенство. Или, уже как «антикоммунист с большим стажем», объяснял, что «в нынешних условиях, — никуда не денешься, — получается, что КПСС — одна из опор страны».
Получалось по-разному. На выборах в народные депутаты СССР, несмотря на поддержку И. Глазунова, В. Белова и В. Распутина, его все-таки прокатили, отдав предпочтение знатному строителю, Герою Социалистического Труда и будущему лидеру Демократической партии Н. Травкину. Люди либерального склада от споров с К. уже уклонялись. Зато в рядах его почитателей убыли нет, и К. по-прежнему издают и переиздают, называют выдающимся мыслителем и — процитируем название посвященного ему сборника — «великим русским».
Соч.: Тютчев. М.: Молодая гвардия, 1988, 2009 (Жизнь замечательных людей); Великая война России. М.: Эксмо, 2005; Правда «Черной сотни». М.: Эксмо, 2006; Грех и святость русской истории. М.: Эксмо, Яуза, 2010; Коренные различия России и Запада: Идея против закона. М.: Алгоритм, 2014.
Лит.: «Неосторожный и необходимый» // Наш современник. 2002. № 1; Вадим Кожинов в интервью, беседах, диалогах и воспоминаниях современников. М.: Алгоритм, 2005; Вадим Кожинов: Сто рассказов о великом русском. М.: Алгоритм, 2012;
Шестидесятником, которому глаза на все происходящее раскрыл только XX съезд, К. никак не назовешь. Поступив в 1954 году на исторический факультет МГУ, он уже тогда, — по собственному признанию, — почувствовал себя «отпетым антисоветчиком»… и на первом же курсе принялся учить польский язык. Потому что, — продолжим цитату из воспоминаний К., —
