А власть подлинная, чекистская до поры ограничивалась слежкой да сбором компромата. И терпение ее лопнуло лишь тогда, когда «органы» обнаружили (или предположили) связь ленинградца К. и его среды с москвичом А. Гинзбургом и кругом подпольного журнала «Синтаксис».
6 июля 1960 года председатель КГБ А. Н. Шелепин сообщил в ЦК КПСС о намерении привлечь и Гинзбурга, и К. к уголовной ответственности. 11 июля на квартире К. прошел обыск[1553], 19 июля его арестовали[1554], а 3 октября приговорили к 5 годам лишения свободы[1555]. Отсидел он из них в мордовском лагере четыре, и не впустую — начал составлять обширный «Словарь русского нелитературного языка», который и стал его главным занятием на остаток жизни.
Как в Ленинграде[1556], так и в Бостоне, где он в 1979 году осел после триумфального лекционного турне по австрийским и германским университетам.
Его словарь так, увы, и остался неизданным, не считая короткой подборки словарных новелл в мюнхенском журнале «Страна и мир» (1984. № 12). Зато опубликованы мемуары К., где есть и такой выразительный, все объясняющий абзац:
Брошенная кем-то, чуть ли не Юрием Германом, летучая фраза — «Я отвечаю за все» — никогда не была для меня только фразой. Эти слова точно передавали (и продолжают передавать) мое мироощущение, мое понимание своих гражданских обязанностей, мое отношение ко всему, что происходило и происходит в этой стране и в этом мире. Слова «стыдно быть русским» пронзили меня не своей точностью или неожиданностью, но тем, что они точно передавали то, что я ощутил в 1944–46 годах в Румынии, Венгрии, Югославии, Австрии, а затем в октябре 1956 года и в августе 1968 года в Ленинграде, слушая радио, читая газеты. Только духовный скопец или безнадежный циник попытается объяснить ненавистью к своей стране этот стыд, это ощущение своей причастности к позорному преступлению. Увы, 25-го августа 1968 г., в воскресенье, я сидел у себя дома за письменным столом, не подозревая еще о том, что происходит в этот момент на Красной площади, но вечером, услышав по радио о демонстрации семи смельчаков, я всей душой был с ними и за них, и на этот раз мне было стыдно оттого, что я в этот момент оказался дома.
Соч.: В тени Большого дома. Tenafly: Эрмитаж, 1987.
Трудно поверить, но К., певец рабочего класса и правовернейший из правоверных мастеров социалистического реализма, трудовую биографию начинал агрономом, а литературную деятельность стихами.
Дебютное стихотворение еще 1934 года называлось, впрочем, «Дозор» и повествовало о том, как лирический герой вместе с верной сторожевой собакой Пираткой выходит на охрану колхозных полей от затаившихся кулаков-вредителей.
Так К. и проживет свой не такой уж долгий век: всегда в дозоре, всегда на страже. Это случайность, конечно, но даже газета, в которой он служил фронтовым корреспондентом, и та называлась «На страже Родины». Там К. вступил в партию (1944), а после войны, оставив стихи, всерьез занялся прозой. И если одна из его первых повестей «Кому светит солнце» (1949) вызвала только саркастическую рецензию «Слабая книга» в симоновском «Новом мире» (1950. № 4), то роман «Журбины» о трех поколениях семьи корабелов (Звезда. 1952. № 1–2) истинно прогремел. Его издали и тут же переиздали, почти сразу удачно экранизировали (1954)[1557], и В. Катаев признался, мол, «прочитав роман, я почувствовал, что на меня пахнуло свежестью, силой, настоящим талантом»[1558], а М. Шолохов в речи на XX съезде и вовсе призвал всех советских писателей равняться на автора «Журбиных»[1559].
