что первым в Москве с помощью радио донес до людей слово Рубцова и помогал его публикациям, что представил читателям первую книжку Валентина Распутина в статье с пророческим заголовком «Писатель родился», что первым написал о рассказах Белова и его «Привычном деле»[1621], что последовательно защищал от нападок прозу Абрамова и Яшина…[1622]
В хлопотах по утверждению деревенской прозы К. не был одинок, конечно. И усилия А. Твардовского, усилия критиков-новомирцев никак нельзя сбросить со счета. Однако тонкая разница: если Ю. Буртин, И. Виноградов, А. Марьямов, Е. Дорош, И. Дедков, обращаясь к читателям, напирали прежде всего на протестный, социально-критический смысл книг о деревне и деревенских жителях, то К., адресуясь прежде всего к власти, мягко, но умело доказывал их приемлемость, их отнюдь не чужеродность как соцреалистическим канонам, так и советской идеологии.
…Попросту говоря, —
Так оно и вышло: уже через малое время деревенскую прозу канонизировали, самых заметных ее творцов осыпали всеми мыслимыми почестями, а К. укрепил свою репутацию не просто критика, но уже и политика, способного дирижировать литературным процессом. Книги пошли лавиной, к кандидатской диссертации (1965) прибавилась докторская (1979), заведование кафедрой в Университете дружбы народов совместилось с обязанностями обозревателя в «Литературной газете» и в журнале «Литературное обозрение», с председательствованием в бюро творческого объединения московских критиков и литературоведов.
С шестидесятниками он по старой памяти оставался на ты и по имени. Деревенщики, опасливо сторонившиеся дружбы со староновомирцами, признали его своим. Что же касается власти, то она в его верности никогда не сомневалась, поэтому и назначение К. в 1977 году на пост первого секретаря правления Московской писательской организации было воспринято с ликованием, едва не единодушным.
Тем более что и мандат от ЦК и МГК он вроде бы получил на консолидацию, на укрепление рядов, расшатанных и исключениями диссидентов, с одной стороны, и экспансией националистов, с другой.
И все бы ладно, но 21 декабря 1977 года, то есть вскоре после назначения К., в битком набитом Большом зале ЦДЛ прошумела навязанная националистами дискуссия «Классика и мы», показавшая, что примирение невозможно, а вот зачистка очень своевременна. И К., сам себя называвший политиком, и немалого масштаба, движимый тем, что он же определял как «ролевую этику», взялся за дело. Таких особо рьяных жидоморов, как Ст. Куняев, из своего секретариата он, конечно, предусмотрительно удалил, но куда последовательнее боролся с тем, что на языке перестроечных уже баталий назовут жидомасонским засильем в Московской писательской организации, действительно исстари слывшей либеральной. И своего тоже добился. Недаром ведь, высоко оценивая «организационный гений» К., который «превращает чужие поля в родные пастбища», критик В. Бондаренко заметил:
Это его шахматные многоходовые комбинации сначала превратили московский Союз писателей в центр патриотической русской литературы (при изначальном явном меньшинстве сторонников Кузнецова), а затем усилиями Кузнецова и его сторонников был превращен и ИМЛИ в центр по изучению родной культуры[1624].
