Однажды, —
О наделенности Л. «каким-то вечным детством» вспоминают едва ли не все, кто его знал. Но и то надо знать, что никогда не состоявший ни в партии, ни в диссидентах, не «подвизавшийся», — как он говорит, — «на трибунах и митингах», Л. «по своему духу, по роду своей литературной деятельности всегда был инакомыслящим»[1689]: начиная с 1966 года, неизменно подписывал и письма в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, и обращение к IV съезду писателей с протестом против цензуры, и требования освободить А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, других правозащитников.
Пострадал, конечно. Вроде не очень сильно: летом 1968 года ему решением писательского секретариата всего лишь «поставили на вид», однако, — рассказывает Ю. Нельская-Сидур, — книжку в «Советском писателе» все-таки «зарубили»[1690], так что «Кинематограф», с которым были связаны такие ожидания, вышел с запозданием на два года.
Но и это говорит лишь о гражданском поведении поэта, а не о его стихах, напрочь лишенных идеологического заряда. «Моя позиция такова — не дело поэзии заниматься политикой»[1691], — говорил Л., поэтому единственный опыт — развернутый стихотворный отклик на подавление «пражской весны» — так и остался в черновиках и фрагментах. А в печать, в книги «Воспоминанье о красном снеге» (1975), «День такой-то» (1976), «Два времени» (1980), «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом» (1981), «Годы» (1987), «Белые стихи» (1991) шла только поэзия частной жизни, объединявшая автора с его читателями.
Объединявшая и в надеждах, и в демонстративно доброжелательном, хотя опять-таки ироническом восприятии стихов других поэтов — книга дружеских пародий «Сюжет с вариантами» (1978) в этом отношении особенно выразительна. Но объединявшая и в скепсисе, в унынии и в разочарованиях, так что верный друг Д. Самойлов, назвавший Л. «поэтом личного отчаяния», отнюдь не ошибся.
В годы перестройки Л., казалось бы, — как он пошутил однажды, — «воспрял»: увлекся общественными заботами, ходил на писательские собрания[1692], подписал знаменитое «Письмо 42-х» (Известия, 5 октября 1993 года) с требованием «раздавить гадину», то есть окончательно демонтировать советскую систему, чуть ли не подумывал вместе с другими поэтами о создании партии людей с чистой совестью, на церемонии вручения Государственной премии в Кремле призвал президента Б. Ельцина немедленно прекратить войну в Чечне (1995).
Увы, но развитие событий в стране эти надежды погасило быстро, да и стихи рождаться почти перестали: за последние десять лет жизни, — свидетельствует И. Машковская, вдова поэта, — им было написано никак не больше десяти стихотворений, хотя и сохранился огромный архив черновиков и набросков.
Историкам литературы и они, конечно, интересны, но гораздо важнее, что читателей по-прежнему волнует та поэзия частной жизни, которая открывается в регулярно, слава Богу, переиздающихся стихах из книг «Кинематограф» и «День такой-то», «Письма Катерине…» и «Меж двух небес».
Соч.: Каждый выбирает для себя. М.: Время, 2005; Сюжет с вариантами. М.: Время, 2012; Стихотворения. СПб.: Вита Нова, 2021 (Новая библиотека поэта);
Лит.: Иронический человек: Штрихи к портрету Юрия Левитанского. М.: Время, 2012;
Уроженец Каунаса, Л. в начальные годы жизни говорил только на идиш и литовском. Но, отправленный спасаться от немецкой оккупации, в 1941 году он оказался в детском доме в Чистопольском районе Татарстана, где был усыновлен Т. К. Трифоновой (1904–1962), известным в свое время литературным критиком и — это тоже нелишне упомянуть — дочерью царского адмирала и родной сестрой ленинградской писательницы В. К. Кетлинской. Что привело его к чувству двойной национальной идентичности, сохранившемуся до самой смерти.
