Участник Гражданской войны и член РКП(б) с 1920 года, Л., если сравнивать его со сверстниками, в литературе дебютировал относительно поздно: сборник стихов «В буре дней» был выпущен Крымиздатом только в 1928 году да так и остался единственным. Однако перемена участи произошла, и, отучившись в 1930–1933 годах на литфаке Института красной профессуры, «годы 1933–1941» Л., — как сказано в его неопубликованной автобиографии, — «прожил в неустанной работе»: состоял главным редактором недолго просуществовавшего издательства «Советская литература» (1933), организовывал — на базе кооперативных Московского товарищества писателей и Издательства писателей в Ленинграде — единое издательство «Советский писатель» (1934), отвечал за литературу в Отделе пропаганды ЦК ВКП(б) (1935) и входил в редколлегию «Литературной газеты» (1936–1937), был заместителем главного редактора журнала «Литературный критик», главным редактором журнала «Литературное обозрение» (1938–1940).
Заботы множились, авторитет Л. как критика и рецензента рос, жизнь казалась да вроде поначалу и была «гибридной». Ведь радостно же было чувствовать себя одним из строителей нового литературного мира, выпускать в свет Б. Пастернака, А. Грина и М. Зощенко, восторженно откликаться на книги И. Бабеля и В. Гроссмана, хлопотать об издании однотомника А. Ахматовой, пусть так и не состоявшемся (1935), или печатать, пусть чаще всего под псевдонимами, статьи выброшенного отовсюду А. Платонова. Расхождения с советской властью, вероятно, тогда еще виделись ему, — воспользуемся позднейшим словом, — сугубо «стилистическими», в принципе преодолимыми. Но это с одной стороны… С другой же, страшно было, — вспоминает Л., — даже открывать газеты и ходить на партсобрания: «что еще услышу, кто еще из людей, мне известных, будет объявлен „врагом народа“».
Рядом с самим Л. чаша сия тоже маячила: из «Литгазеты» его вычистили по подозрению во вредительстве, журнал «Литкритик», позволявший себе вольничать, прикрыли специальным постановлением Оргбюро ЦК, а в феврале 1942-го, когда Л. служил писателем в газете Карельского фронта «В бой за Родину», его и вовсе арестовали. Как говорит Е. Эткинд,
по доносу сослуживцев по редакции — трех московских литераторов: поэта Коваленкова, прозаика Курочкина и критика Гольцева[1679]. В доносе сообщалось, что Левин вел пораженческие разговоры, выражал возмущение неготовностью страны к нападению немцев, критиковал верховное командование за паническое отступление и огромные потери в живой силе и технике, выражал неверие в победу[1680].
И — случай почти уникальный — военный следователь эти обвинения признал ложными. Так что Л., восемь месяцев протомившись в лагере, 29 октября 1942-го был освобожден, вернулся в строй и войну закончил кавалером ордена Красной Звезды в звании майора. К командным должностям в литературе его после Победы, однако, уже не допускали. Он продолжал заниматься критикой, писал внутренние рецензии, редактировал книги в «Совписе», горячо поддержав, в частности, роман Ю. Домбровского «Обезьяна приходит за своим черепом», и — это стало главным — вел семинар в Литературном институте.
Там-то в дни охоты на ведьм-космополитов его одним из первых и прищучили. А. Макаров, в более мирные времена старавшийся вести себя достойно, напечатал в «Литературной газете» зубодробительную статью «Тихой сапой» (19 февраля 1949), где сообщил, что его старый товарищ преступно охаял партийный роман А. Макаренко «Флаги на башнях», зато превознес стихи формалиста Б. Пастернака. И на шедших не по одному дню партийных собраниях в Литинституте[1681], в Союзе писателей, где особенно злобствовал Л. Ошанин, Федора Марковича, — как рассказывает Е. Эткинд, — «обвиняли в травле русских писателей, в том, что возвышал он якобы одних евреев, — таких, как враг народа и социалистического реализма Бабель»[1682].
Это еще не прямая антисоветчина, так что вины по тем меркам вроде и не самые смертельные. Но достаточные для того, чтобы исключить Л. и из Союза писателей, и 9 марта из партии. Убежденный марксист-ленинец, он эту беду переживал страшно, «с пылкостью провинциального трагика» тогда же сказав своему младшему другу Б. Рунину: «Но ведь из сердца они у меня партийный билет не отберут»[1683].
И годы пройдут, прежде чем Л. восстановят в партии, а сам он, восприняв решения XX съезда как победу исторической справедливости и свою личную реабилитацию, начнет постепенно оттаивать, изживать то, во что так свято верил.
