В общем, —
Однако к концу 1930-х годов и этой вольнице положили предел, хотя сам Л. вроде бы не пострадал: наконец-то стал в 1938-м членом ВКП(б), заведовал с 1 декабря 1940-го по 1 июня 1941-го кафедрой теории и истории искусства в ИФЛИ, куда на его лекции, — по свидетельству А. Аникста, — «приезжали со всего города, из других институтов и учреждений студенты, преподаватели и просто те, кто любил культуру, литературу, искусство»[1733]. А дальше война, с которой он вернулся капитаном и обнаружил себя совершенно никому не нужным. Попытался в 1944-м, затем в 1948 году защитить диссертацию, но в ВАКе ее потеряли. Попробовал читать лекции в Школе-студии МХАТ и МГИМО, готовить в Институте философии аспирантов к сдаче кандидатского минимума, но попал, в том числе с подачи А. Фадеева, — в разряд «презренных космополитов». И печататься было негде, так что «по возвращении с военной службы, — писал Л., — я чувствовал себя вполне забытым, где-то на дне, а надо мной была океанская толща довольно мутной воды»[1734].
И вынырнуть из-под этой толщи Л. помог А. Твардовский, помнивший своего учителя еще по ИФЛИ и рискнувший в «Новом мире» (1954. № 2) опубликовать памфлет «Дневник Мариэтты Шагинян», где было лихо высмеяно все пустозвонство казенной советской литературы. Стоило это ему, как и Твардовскому, недешево: вспоминая о поношениях в печати и с высоких трибун, «пришлось мне, — вспоминает Л., — почти два года нести положенный крест вплоть до почти совершившегося исключения из партии (в 1956 г. извинились и отменили)»[1735].
Однако место в публичном пространстве он себе вернул, и дружба с новомирцами продолжилась. В журнале он, правда, практически не печатался и нашумел лишь фельетоном «В мире эстетики» (1964. № 2), где на этот раз было разоблачено скудоумие казенных советских философов, но авторитет Л. в глазах Твардовского был незыблем. И именно ему, среди совсем немногих, была на внутреннюю рецензию отдана рукопись А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».
Рукопись эту он, не колеблясь, поддержал («Было бы преступлением оставить эту повесть ненапечатанной»), поддержал, хотя уже с колебаниями, и рукопись романа «В круге первом»[1736]. Оставшись, впрочем, в памяти Солженицына как «ископаемый марксист-догматик» и «ортодокс»[1737]. И, вероятно, небезосновательно: вольнодумец Л. ни в коем случае не был антисоветчиком. Так, Л. Лунгина вспоминает, как еще в 1956 году она навестила Л.,
и в процессе разговора выяснилось, что он одобряет вторжение танков в Венгрию и стоит на позиции Гегеля, что все действительное разумно. Раз это случилось, значит, это должно было случиться. Значит, это надо стране, партии, и мы обязаны это поддержать, чтобы не расшатывать страну[1738].
