Но это кулуарные разговоры. Так что для читателей, ценивших интеллектуальный потенциал Л., истинно шоком стали его статья «Почему я не модернист?» (Литературная газета, 8 октября 1966 года)[1739] и последовавшая за ней книга «Кризис безобразия» (1968; в соавторстве с женой Л. Рейнгардт), где недвусмысленно сказано, что «нет искусства вне реализма»[1740] и модернизм — всего лишь идейно чуждое нам помрачение умов. Л. в газете, конечно, возразили: А. Дымшиц (20 декабря 1966 года), Л. Гинзбург, Д. Лихачев, Д. Максимов, Л. Рахманов в совместном письме (15 февраля 1967 года) и Г. Померанц (там же). Л. Копелев в распространившемся по столице письме назвал Л. не только «поборником самых реакционных сил, действующих в современной международной культурной жизни», но и «протопопом Аввакумом современного эстетического старообрядчества». И даже ортодокс из ортодоксов В. Кирпотин отметил в дневнике, что вот, мол, «статья, которую мог бы написать образованный хунвейбин. Матисс и Пикассо названы предшественниками Гитлера. Остается только найти, что Мао Цзэдун где-нибудь в юности увлекался модернистами, — и все будет в ажуре»[1741].
Л., естественно, не раз и не два пытался объясниться, сказать, что «нужно предоставить тем, кому нравится кубизм, абстрактное искусство, поп-арт и все что угодно, их гражданское право наслаждаться своими радостями» и «почему бы не открыть для обозрения всех Малевичей и Кандинских, которые хранятся у нас в запасниках»[1742]. Тем не менее, — сошлемся на мнение А. Кондратовича, — «статья была и не ко времени и не к месту: немногих модернистов в нашем искусстве затюкал еще Хрущев»[1743].
Так что репутация Л. рухнула в одночасье. Дела его шли в общем-то неплохо: перебрался из чулана в достойную квартиру, защитил наконец докторскую диссертацию (1973), в 1967-м стал членом-корреспондентом Академии художеств, а в 1975-м уже и действительным ее членом. Однако положительной рецензией на книгу «Кризис безобразия» откликнулся только автор «Тли» И. Шевцов (Октябрь. 1963. № 3). Да и книгу эту, — вспоминают современники, — покупали только затем, чтобы разглядывать в ней черно-белые репродукции злокозненных модернистов.
С тех пор прошло более полувека. И модернизм с постмодернизмом сейчас отнюдь не в опале. И новое поколение интеллектуалов все активнее обращается к марксистской литературе. И вынутых из архива книг Л. в последние десятилетия вышло уже почти два десятка. И в модной галерее «Гараж» была развернута выставка «Если бы наша консервная банка заговорила… Михаил Лифшиц и советские шестидесятые» (7 марта — 13 мая 2018 года).
Так что, кто знает, возможно время Л. еще и наступит.
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Изобразительное искусство, 1984–1988; Диалог с Эвальдом Ильенковым. М.: Прогресс — Традиция, 2003; Либерализм и демократия: Философские памфлеты. М.: Искусство — XXI век, 2007; Почему я не модернист? М.: Искусство — XXI век, 2009; Надоело: В защиту обыкновенного марксизма. М.: Искусство — XXI век, 2012; Проблема Достоевского. (Разговор с чертом). М.: Академический проект, 2013; Лекции по теории искусства. ИФЛИ, 1940: Стенограммы. М.: Владимир Даль, 2015; Очерки русской культуры: Из неизданного. М.: Наследие, ТОО «Фабула», 2015.
Лит.: Михаил Александрович Лифшиц. М., 2010.
В либеральной печати о критике и публицисте Л. обычно вспоминают лишь то, что среди его семинаристов в Литературном институте был Виктор Пелевин. И это досадно, так как такого питомца Л., кажется, совсем почти не запомнил, да и на становление его, судя по всему, никак не повлиял.
Вот уж точно антиподы — и по судьбам, и по убеждениям. Которые, надо полагать, у Л. сложились, чтобы никогда уже не меняться, еще в начале пути, когда, отслужив на Брянском фронте и закончив филфак МГУ (1949), он занялся журналистикой: сначала в ростовской газете «Молот», затем в журнале «Славяне» (1953–1955), «Пионерской правде» (1956–1958) и, наконец, в еженедельнике «Литература и жизнь» (с 1958).
Уже и Ростов-на-Дону был выбран, собственно, потому, что Л., — как он сам рассказывал, — «потянуло туда, где жил и творил Шолохов», и — еще одна цитата — «помню, когда поезд мчался по донской земле, я из окна вагона смотрел на расстилающиеся степи и все думал: неужели этот великий писатель живет в наше время?»[1744]
Сблизиться с Шолоховым тогда, как в общем-то и после, Л. не удалось, поэтому первую книгу он написал о «Русском лесе» Л. Леонова (1958), а в дальнейшем центральными фигурами своих размышлений выбирал А. Н. Островского (1979) и С. Т. Аксакова (1987) — писателей, которых он понимал как идеологов национальной самобытности и певцов некоего «серединного народа», будто бы не приемлющего «умственные спекуляции, „поиски обновления“ героев из интеллигенции типа толстовского Пьера Безухова»[1745].
Так с классикой. Но так же и с текущей, что называется, литературой.
