Сборник статей «Время врывается в книги» (1963) еще ничем особо не выделился, кроме раздраженно директивного тона, органически свойственного Л., а вот проходная вроде бы статья «О „веселых эскападах“ на критической арене»[1746], где он в пух и в прах разнес ежемесячные колонки В. Турбина в «Молодой гвардии», неожиданно оказалась судьбоносной: ему, против ожидания, «позвонили из „Молодой гвардии“ и по поручению главного редактора Анатолия Никонова попросили что-нибудь написать для журнала»[1747].
Выждав год, Л., написал, и в ответ на его громокипящий фельетон «Нахватанность пророчеств не сулит…» (1965. № 9) о поэме Е. Евтушенко «Братская ГЭС», — как вспоминает Л., — «в редакцию журнала хлынули письма в защиту Евтушенко, с яростными нападками и руганью в мой адрес»[1748], а сам суровый зоил проснулся знаменитым.
И не столько даже по причине вызывающей злобности тона[1749], сколько потому, что строй мысли шестидесятников был впервые оспорен не с позиций ортодоксального марксизма советской выделки, а с точки зрения, которую назовут «почвеннической» или «неославянофильской».
Как рассказывает В. Ганичев, его и других руководителей «Молодой гвардии», еще недавно напоминавшей, — по словам В. Турбина, — «пестрый весенний букет», как раз тогда, после низвержения Хрущева, вызвал к себе первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов с вопросом: «Можем мы сделать так, чтобы молодежь снова гордилась своими отцами? Ведь при Никите мы их заплевали»[1750]. И, в ответ напечатав манифест «Берегите святыню нашу» (1965. № 5), подписанный С. Коненковым, П. Кориным и Л. Леоновым, журнал тут же заявил о своем особом, третьем пути, так что идеологи потребовались срочно. Вот Л. и стал среди них главным, с апреля 1966 года войдя в обновленный состав редколлегии и одной программной статьей за другою — «Чтобы победило живое» (1965. № 12), «Внутренний и внешний человек» (1966. № 5), «Творческое и мертвое» (1967. № 4), «Просвещенное мещанство» (1968. № 4) — доказывая, что «нет более лютого врага для народа, чем искус буржуазного благополучия», и что «не только высшие, образованные сословия, так называемая интеллигенция, но и народ в целом подвержен разлагающему влиянию…»[1751]
Чьему?
Слово «образованщина» тогда еще не было изобретено, про «малый народ» и «пятую колонну» речи пока не было, так что в соответствии с лексиконом тех лет Л. рассуждал о «просвещенном мещанстве», давая понять, что врагом (своим и народа) он считает интеллигенцию, пораженную «американизмом духа», и что фамилии у этих «разлагателей народного духа»[1752], «у этой ядовитой, поистине инородной публики»[1753] по большей части еврейские.
Цензура в 1960-е, разумеется, не дремала, о многом приходилось говорить обиняками, но читать между строк тогда все были обучены, и, почувствовав запашок ксенофобии, с Л., как и со следовавшими в его кильватере В. Чалмаевым, А. Ланщиковым, С. Котенко, В. Петелиным, вступили в бой — А. Дементьев в статье «О традициях и народности» (Новый мир. 1969. № 4), А. Яковлев в статье «Против антиисторизма» (Литературная газета, 15 ноября 1972 года), написанными, увы, на кондовом марксистском волапюке[1754].
Что же касается власти, то она ревнителей православия, самодержавия и народности, против ожидания, не защитила, даже, наоборот, развернула гонения против «русопятов», и у них, — вспоминает Л., — то ли возникло, то ли окрепло ощущение, что не только в «жидовствующем» Союзе писателей, но и «наверху действовала пятая колонна с просионистской, проамериканской идеологической обслугой»[1755], которая «готовилась к захвату власти изнутри, в недрах ЦК (усилиями всяческих сионистских „помощников“, „экспертов“, „консультантов“), с помощью амбивалентной марксистско-ленинской идеологии разлагая государственные устои»[1756].
Первым сокрушительным поражением в войне за русскую идею стал, — в этой логике, — приход к власти «сиониста»[1757] Ю. Андропова, который тут же дал распоряжение секретарю ЦК М. Зимянину[1758] и его «клевретам» разгромить лобановскую статью «Освобождение» (Волга. 1982. № 10). Ну а дальше… Дальше, как закономерное продолжение андроповщины, «пятнистый» Горбачев, дальше Ельцин, а «то, что цель ельцинского режима — геноцид народа, должно быть сегодня совершенно очевидно уже для всех»[1759].
Да и о более поздних временах в Эрефии, — как люди этого склада обычно называют современную Россию, — сказать Л. ничего хорошего не мог: «сионисты-экстремисты ныне — и в Кремле, и везде. Еврейский вопрос ныне поставлен во главу угла нашего существования» (из интервью газете «Завтра». 2002. № 7)[1760].
