С защитами тоже, впрочем, пришлось повременить: в аспирантуру ему, еврею, хотя и орденоносцу, хотя и члену партии с 1943 года, ходу не было, так что, помыкавшись, трудоустроиться удалось лишь старшим преподавателем Учительского института в Тарту. А дальше получение искомой кандидатской степени (1952), переход на штатную работу в Тартуский университет (1954), докторская защита (1961), заведование кафедрой русской литературы (1960–1977), которая при Л. стала одним из главных, если не главным центром отечественной филологии.
Это было время, когда в противостоянии с нормативным советским литературоведением истинное литературоведение, наследующее формальной школе, — по словам Л., —
принципиально отказалось от глобальных идей и головокружительных обобщений. «Приличными» считались те исследования, заглавия которых начинались сакраментальной формулой: «К вопросу о…» или «Несколько вводных замечаний к проблеме…» <…> Литературоведение вступило в период увлечения конкретными, строго обоснованными, но слишком частными разысканиями[1766].
Среди 800 работ Л. таких конкретных, хотя «слишком частных разысканий» десятки, если не сотни. Однако масштаб его личности был таков, и жадное внимание к открытиям в смежных отраслям знания не только в стране, но и за ее пределами, таково, что уже к началу 1960-х годов он — в параллель с кругом московских лингвистов (Вяч. Вс. Иванов, В. Топоров, А. Зализняк и др.) вышел к формулированию основ того, что назовут структурализмом или тартуско-московской семиотической школой.
Для понимания этой методологии и сфер ее практического применения лучше обратиться к аналитическим трудам, составившим за полвека целую библиотеку на русском и на всех мировых языках. Нам же достаточно сказать, что уже «Лекции по структуральной поэтике», вышедшие в Тарту (1964)[1767], были прочтены молодыми, и только ли молодыми, гуманитариями в стране как своего рода Новый Завет филологического вероучения. «Тем, кто этого не пережил, — говорит В. Баевский, — трудно это представить, подобно тому как нам всем сегодня трудно представить себе, как потрясло в свое время мыслящих людей „Философическое письмо“ Чаадаева или письмо Белинского Гоголю из Зальцбрунна от 15 июля 1848 г.»[1768].
Впрочем, справедливости ради надо отметить, что не только заскорузлое академическое начальство, но и А. Лосев, М. Бахтин, Л. Тимофеев, В. Турбин встретили структуралистские новации настороженно, а то и раздраженно; В. Шкловский в одном из разговоров будто бы даже заметил: «Лотмана я не люблю. <…> Он любит иностранные слова и не очень точно представляет, что такое литература»[1769]. Процесс освобождения мысли, однако же, пошел. В августе того же 1964 года на спортивной базе Тартуского университета в Кяэрику прошла первая Летняя школа по вторичным моделирующим системам[1770], одновременно с регулярными «Трудами по русской и славянской филологии» стали выходить «Труды по знаковым системам» — словом, — как подчеркнул Л., — семиотика стала «скачком в научном мышлении, а не „игрой в бисер“ и „забавами взрослых шалунов“»[1771].
И вошла в интеллектуальную моду. Ее поддержал Р. Якобсон, отпраздновавший свое 70-летие вместе с участниками второй Летней школы (1966). Летом 1963 года Л. навестил А. Солженицын. В Тарту стало престижно учиться и вообще сюда зачастили паломники — от Н. Горбаневской[1772] до О. Седаковой.
«Как будто не у нас!» — думали мы, читая страницу за страницей, свободные от принудительных имен и магических формул, — вспоминала она позднее. — И правда: это было не совсем «у нас». Это была страна латиницы, «Европа». Печататься у Лотмана — это как у Герцена…[1773]
Так возникло, — по словам А. Пятигорского, — «тартуское сообщество» или, — как назвал его В. Топоров, — «семиотическое движение». И кабинетный, казалось бы, ученый, Л. к удивлению тех, кто его знал, оказался великолепным организатором: не оставляя работы над собственными текстами, собирал на своей кафедре и на своих Школах, как сейчас бы сказали, «команду мечты», воспитал несколько поколений молодых гуманитариев, вел десятки исследовательских и книгоиздательских проектов, неоднократно звал опального Ю. Оксмана на работу в Тарту, устраивал складчину, чтобы совместными усилиями обеспечить проживание здесь М. Бахтина[1774], и не его вина, что планы не осуществились.
