Главное же — Л. в союзе с единомышленниками распространил структурно-семиотический метод на изучение всей культуры, а не только отдельных ее аспектов, что означало переход от филологии к культурной антропологии, где литература трактовалась как одна из частей культуры — важная, но не единственная и не изолированная от остальных. В его статьях, книгах, публичных лекциях, адресуемых теперь уже отнюдь не только специалистам, обнаружился мощный просветительский потенциал, так что благодаря подготовленным Л. пушкинской биографии (1981) и комментариям к «Евгению Онегину» (1980, 1983), благодаря «Сотворению Карамзина» (1987), а в особенности благодаря циклу телевизионных передач «Беседы о русской культуре» имя тартуского мыслителя стало известно всей стране.
В конце жизни к Л. пришло и официальное международное признание — лавры члена-корреспондента Британской академии (1977), члена Норвежской (1997), Шведской (1989), Эстонской (1990) Академий наук — но, правда, все-таки не Российской.
И тут уместно вспомнить короткое автобиографическое эссе 1989 года, где сказано: «Я никогда не был — ни психологически, ни реально — человеком необычной судьбы. Моя жизнь — средняя жизнь. Говорю об этом без кавычек и с глубоким убеждением»[1775]. Что же касается судьбы своего наследия, то об этом сказано в письме сестре Л. Лотман от 23 июля 1984 года:
Наше короткое бессмертие состоит в том, чтобы нас читали и через 25 лет (дольше в филологии — удел лишь единичных гениев) и помнили внуки. Думаю, что из моих работ приблизительно 1/3 этот срок проживет (а если мне удастся доделать то, что сейчас задумано, — работу по теории развития культуры, то право на четверть века будет упрочено)[1776].
Четверть века после кончины Л. уже прошла, а поток его книг и книг, ему посвященных, не убывает. Наверное, это и есть удел единичного гения.
Соч.: <Соч.: В 9 т.> СПб.: Искусство — СПб., 1997–2012; Собр. соч. Т. 1. Русская литература и культура Просвещения. М.: ОГИ, 1998; Письма: 1940–1993. М.: Языки славянской культуры, 2006; Непредсказуемые механизмы культуры. Таллин: TLU Press, 2010; Автопортреты Ю. М. Лотмана. Tallinn: Tallinna Ullikooli Kirjastus, 2016; О структурализме: Работы 1965–1970 годов. Таллинн: Изд-во ТЛУ, 2018.
Лит.: Лотмановский сборник. <Вып.> 1–4. М.: ИЦ-Гарант (вып. 1), ОГИ (вып. 2–4), 1994, 1997, 2004, 2014; Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М.: Гнозис, 1994;
Л. был рожден побеждать. Он и выглядел в лучшие свои годы победителем. Его ученик С. Наровчатов вспоминает:
Гвардейский рост, в строю всегда стоял правофланговым. Грудь — крутым колесом, прямо для регалий и аксельбантов. Профиль как на древнеримской медали — эдакий Траян или Тит. Взгляд как у орла с какой-нибудь верхотуры. А брови, брови… Всем бровям брови.
Удивительно ли, — продолжает Наровчатов, — что «женщины всех рас, наций и племен, всех возрастов и характеров возносили доброхотные жертвы на алтарь этого ходячего божества»[1777]; и среди десятков (сотен? тысяч?) этих влюбленных женщин не кто-нибудь, а Е. С. Булгакова, Маргарита великого романа? И удивительно ли, что после дебюта в «Новом мире» (1925. № 10) Л. тотчас же становится одной из первостепенных надежд ЛЦК (Литературного центра конструктивистов), а через год-другой и всей советской поэзии? Первую книгу «Сполохи» в конце 1926-го он тиражом 700 экземпляров выпускает еще за собственный счет, но в том же году рождается его самое знаменитое стихотворение «Песня о ветре» и… Он дружит с модными тогда у поэтов чекистами, модный пересмешник А. Архангельский посвящает ему пародию, а не менее модные Кукрыниксы карикатуры, Л. ценят Маяковский и Пастернак, второй сборник стихов «Мускул» (1929) принимается его старшими и младшими товарищами с восторгом.
