Олеша всегда в беседах подчеркивал свое стремление лично совершить террористический акт. Например, зимой 1936 года, когда мы проходили мимо здания ЦК ВКП(б), Олеша сделал злобный клеветнический выпад против Сталина, заявив: «А я все-таки убью Сталина»[2180].
Его однако же не тронули, но чужеродность и, — как это тогда называли, — неискренность раскусили, так что из списка писателей, в 1939 году представленных к орденам, О. вычеркнули, и ни «Трех толстяков», ни «Зависть» больше не переиздавали — вплоть до 1956 года.
Ему, перебивавшемуся в начале 1950-х короткими рецензиями на случайные книжки, воспрять бы с Оттепелью, довести до ума то, что было начато и брошено. Но то ли сил, то ли вдохновения у О. хватило уже только на то, чтобы из вороха разрозненных черновиков выбрать наиболее интересные и отдать их во второй выпуск альманаха «Литературная Москва». Так пополненная посмертными уже публикациями в периодике сложилась книга «Ни дня без строчки» (1965), которую с равным правом можно считать и завещанием писателя, и памятником огромному, но недопроявившемуся таланту.
Жертва советской власти, — как думают многие? Конечно, хотя, — заметил В. Огнев, — «он был жертвой режима не больше, чем другие»[2181]. «Слабый, жалкий, талантливый человек»[2182] и «трусливый капитулянт», — по оценке А. Белинкова? «Лучший русский писатель 20-го века», — как однажды сказал о нем В. Катаев?[2183] «Он умен и талантлив, но с очень коротким дыханием — оттого он так мало написал»[2184] — это уже суждение К. Чуковского. Или вот сам О., запись от 25 июня 1956 года: «Очевидно, в моем теле жил гениальный художник, которого я не мог подчинить своей жизненной силе. Это моя трагедия, заставившая меня прожить по существу ужасную жизнь…»[2185]
Тогда, может быть, О. — действительно органически «писатель не русский» (Л. Чуковская)[2186], «своего рода Франсуа Вийон русской литературы» (В. Адуева), «европеец в русской литературе» (С. Беляков)?[2187]
Так, наверное, и закончим — словами П. Антокольского: «Трагедия его в том, что он был и остался инородным существом в эпохе, в обществе, в данной среде. Он показался бы „инородным“ в любой эпохе и в любом обществе»[2188].
Соч.: Книга прощания. М.: Вагриус, 1999; То же. М.: Вагриус, 2001, 2006; То же. М.: Время, 2019; Три толстяка. М.: АСТ, 2017; То же. М.: Проф-Пресс, 2016, 2021; То же. М.: Малыш, 2021; М.: Дет. лит., 2018; То же. М.: Либри пэр бамбини, 2022; Зависть. СПб., 2008; М.: Т8, 2018; М.: Вече, 2022; Зависть. Три толстяка. М.: Время, 2018.
Лит.:
Словесное отделение Ленинградского института истории искусств О. закончил в 1929-м, несколькими годами позже Л. Гинзбург, которая запомнила, что, «как все тогда, он был беден, но, подтянутый, отглаженный, он без всяких усилий имел вид человека, заранее предназначенного для жизни сытой и привилегированной»[2189].
