И, когда с Оттепелью все в России переворотилось и только начинало укладываться, проза П. осталась той же — импрессионистической и, по правде говоря, эскапистской, максимально удаленной как от героики социалистического созидания, так и от трагического опыта жертв этой героики.
Что людей с воспаленным социальным нервом уже, конечно, раздражало. «Дело в том, что вся биографическая серия его рассказов — о том, как человек отсиживался от девятого вала революции. Он всегда там, где песок еще влажен, но девятый вал уже ушел», — заносит в дневник неистовый в прошлом рапповец В. Кирпотин[2279]. Понятно, что с В. Кирпотина взятки гладки, но вот ведь и А. Твардовский в 1958 году вернул П. повесть «Время больших ожиданий», предложенную «Новому миру», потому что увидел в ней только «пафос безответственного, в сущности, глубоко эгоистического „существовательства“, обывательской, простите, гордыни, коей плевать на „мировую историю“ с высоты своего созерцательского, „надзвездного“ единения с вечностью», да к тому же еще и попытку «литературно закрепить столь бедную биографию, биографию, на которой нет отпечатка большого времени, больших народных судеб, словом, всего того, что имеет непреходящую ценность»[2280].
Свою позицию в этом споре читатели могут выбрать и сегодня. Помня при этом, что, по-прежнему не впуская злобу дня в свои художественные произведения, П. как гражданин и влиятельный участник общественно-литературной жизни вел себя абсолютно безупречно. Уже в 1955-м он стал одним из учредителей кооперативного альманаха «Литературная Москва», затем членом его редколлегии, и, — говорит А. Яшин, — «я на всю жизнь обязан Константину Георгиевичу, ибо он перевернул меня и поставил на ноги, поместив в „Литературной Москве“ мой маленький рассказ „Рычаги“»[2281], — самый, быть может, социально острый из всех текстов ранней Оттепели.
И это П., защищая дудинцевский роман «Не хлебом единым», превратил свою речь в бескомпромиссно страстное обличение народившегося в стране номенклатурного класса, так что изложение этой речи «пошло в народ», став одним из первых документов самиздата, тоже нарождавшегося в России. Это П. благословил «Тарусские страницы» (1961) и, не колеблясь, ставил свою подпись и под «Письмом 25-ти» о недопустимости «частичной или косвенной реабилитации И. В. Сталина», и под заявлением в поддержку солженицынского обращения к IV съезду писателей, заступался за брошенных в тюрьму А. Синявского и Ю. Даниэля, спасал Ю. Любимова от увольнения из Театра на Таганке…
Власть к нему, как это и заведено в России, почти никогда не прислушивалась, но авторитет в среде интеллигенции рос, так что, — сошлемся на слова его любимого ученика Ю. Казакова, — «атмосфера влюбленности и связанного с ней некоторого трепета окружала Паустовского в последние его годы»[2282]. Да и как не трепетать, если даже М. Дитрих, знавшая его прозу только в переводе, во время своего вечера в Доме литераторов весной 1964 года на колени опустилась перед любимым писателем[2283].
Следующий, 1965 год должен был стать в судьбе П. и вовсе триумфальным — его почти одновременно выдвинули и на Ленинскую, и на Нобелевскую премии. Однако же Ленинская премия ушла к С. С. Смирнову с «Брестской крепостью», а Нобелевская даже не к А. Ахматовой, в этом году номинированной тоже, а — вы только подумайте! — к М. Шолохову с «Тихим Доном», что либеральной интеллигенцией в нашей стране было воспринято и как оскорбление, и как результат закулисных интриг советского правительства. Будто бы, — утверждает В. Дружбинский, секретарь П., — «в Италии и Швеции уже были изданы в „нобелевской“ серии однотомники К. Паустовского»[2284] и будто бы, — прибавляет Г. Арбузова, — председатель Нобелевского комитета во время встречи с П. заявил ему: «Я и король голосовали за вас»[2285]. Тем не менее, — пишет В. Казак, — «внутреннее решение о присуждении ему Нобелевской премии не воплотилось в жизнь по политическим причинам»[2286], а по Москве, — вернемся к воспоминаниям Г. Арбузовой, — пошел «слух, что наше правительство заказало у шведов несколько кораблей, и вручение премии Шолохову связывали именно с этим»[2287].
Красивая легенда, но, увы, похоже, что только легенда. Так как П. баллотировался на Нобеля еще дважды, и если в 1968 году он умер раньше, чем начались финальные голосования, то в 1967-м его кандидатура была отклонена на основании экспертного вывода, сделанного критиком Э. Местертоном:
