Весь дальнейший путь «Доктора Живаго» — от его конспиративной передачи Дж. Фельтринелли на станции берлинского метро до Нобелевской премии — хорошо изучен. Так что указать стоит лишь на одно: во всей этой истории П. отнюдь не беспомощная и безгласная жертва то ли режима, то ли обстоятельств, как иногда думают, а полновластный хозяин своей судьбы и судьбы своего романа. Он знал, что делает, и отправляя рукопись в самиздат, и отправляя ее рубеж. «Говорили, — вспоминает М. Поливанов, — что он предупредил сыновей Леню и Женю и даже как бы заручился их согласием на все последствия, которыми это могло угрожать»[2272]. А Зинаиде Николаевне, которая пыталась отговорить мужа от самоубийственного шага, ответил однозначно: «Он сказал мне, что писатель существует для того, чтобы его произведения печатали <…> „Может, это и рискованно, <…> но так надо жить“»[2273].
Он так и жил в свои последние годы. И это власть хитрила, предлагала компромиссы, чтобы тут же от них отказаться, пыталась его запугать или навязать игру по собственным правилам. Но у него правила были свои — и это П. из Москвы управлял всеми действиями западных переводчиков и издателей, и это П. ни разу не раскаялся в содеянном — даже под угрозой высылки из России, с которой он связан «рождением, жизнью, работой»[2274], и это П. на околонобелевский шабаш отозвался стихами: «Будь что будет, все равно».
Или, — как сказал он однажды Н. Любимову, — «Стрела выпущена из лука, и она летит, а там что Бог даст»[2275].
Вот и похороны Бог дал П. такие, что они стали едва ли не первым в послевоенной советской истории актом массового гражданского неповиновения.
Соч.: Полн. собр. соч. с приложениями: В 11 т. М.: Слово/Slovo, 2005 (Т. XI — Борис Пастернак в воспоминаниях современников).
Лит.:
Если в официальной советской табели о рангах высшим литературным и нравственным авторитетом считался М. Шолохов, то либеральное общественное мнение в 1950–1960-е годы на эту роль чаще всего прочило П.
И небезосновательно.
Русский, но всегда брезгующий любыми проявлениями национального чванства. Беспартийный, но никак не демонстративный оппозиционер; скорее попутчик, если воспользоваться словарем 1920-х годов. Отнюдь не автоматчик партии и даже никакой не соцреалист, но почти никогда не подвергавшийся идеологическому шельмованию[2276]. Не сталинский сановник и не вождь по натуре, но его Таруса воспринималась если и не как своего рода Ясная Поляна, то как оазис подлинной интеллигентности и безусловной порядочности.
Власть никогда не приближала его к себе, но никогда и не отталкивала, так что, начиная с 1938 года, П. в течение двух десятилетий ведет семинар прозы в Литературном институте, при первой раздаче правительственных наград в январе 1939-го получает орден Трудового Красного Знамени, с середины 1950-х его стилистически безупречные рассказы входят в школьную программу, а сам писатель, — дадим ему слово, — много ездит
по Западу — был в Польше, Чехословакии, Болгарии, Турции, Италии, — жил на острове Капри, в Турине, Риме, в Париже и на юге Франции — в Авиньоне и Арле. Был в Англии, Бельгии — в Брюсселе и Стенде, — Голландии, Швеции и мимоходом еще в других странах[2277].
Особый, на другие не похожий путь. И особые книги, резко контрастирующие с тусклым литературным и мерзким социальным фоном эпохи. Поэтому, может быть, — вспоминает В. Конецкий, —
в послевоенные времена воздействие произведений Константина Георгиевича Паустовского на молодежь было громадным. Среди голода, холода, запустения, среди серой лакировочной литературы его настроенческая проза навевала те самые голубые сны, в которые так хотелось убежать от окружающего[2278].
