У статьи, благодаря которой мы с полным основанием называем П. провозвестником Оттепели, предыстория короткая, а жизнь долгая.
Но сначала об авторе, родившемся в еврейской семье в Иркутске и после окончания факультета права в тамошнем университете (1928) распределенном в Саратов, где он, отказавшись от рутинной работы в суде, стал штатным сотрудником газет — сначала «Саратовского рабочего», а затем, с 1934-го, и московских. Журналистские навыки, как и отличное знание немецкого языка, пригодятся П. на фронте —
семь месяцев, —
И понятно, что там же, в советской зоне оккупации, происходит действие его первого романа «Дочь букиниста» (1951), который даже выдвигался в 1952 году на Сталинскую премию, но громкой славы и устойчивой литературной репутации автору не принес. Во всяком случае, когда П. отправил в «Новый мир» повесть «Ошибка Алеши Кочнева», к нему отнеслись как к новичку, и рукопись (позднее в партийных документах она безо всяких причин будет именоваться «клеветнической») отклонили.
Зато взяли его же обширный очерк «Об искренности в литературе», и, — говорит Г. Свирский, — «едва декабрьский номер <1953 года> появился в продаже, как о Владимире Померанцеве заговорила вся думающая Россия»[2363]. «Появление этой статьи было подобно взрыву атомной бомбы», — подтверждает Б. Сарнов[2364], так как в ней фальшь казенной советской литературы была впервые вслух названа хорошо проплачиваемой фальшью, одних читателей отталкивающей, а других одурманивающей.
И творцы шаблонного соцреалистического массолита тут же приготовились дать смутьяну отпор. Он поначалу мог показаться нестрашным, и главный редактор «Нового мира» А. Твардовский вряд ли лукавил, когда 23 января 1954 года писал встревоженному П.:
Право же, зачем Вам беспокоиться насчет того, что где-то кто-то собирается возразить Вам в печати (этому помешать нельзя, и было бы очень плохо, если бы можно было помешать и мы бы этим воспользовались), а где-то руководящий (в объеме Союза писателей) товарищ обронил «ярлычковую» фразу по поводу Вашей работы. Да бог с ними. Живите и радуйтесь, что Ваше слово прозвучало так значительно, задело за живое, вызывает суждения и возражения (может быть, и не только сплошь несправедливые) и производит некое «движение воды». Я говорю в подобных случаях: это и есть нормальная литературная жизнь[2365].
Радоваться, впрочем, оказалось нечему. Экзекуция, начавшись с жестких, но все же относительно миролюбивых статей В. Василевского «С неверных позиций» (Литературная газета. 1954. 30 января) и Л. Скорино «Разговор начистоту» (Знамя. 1954. № 2), возможно, ими бы и ограничилась. Но за декабрьской книжкой «Нового мира» в библиотеках выстроились очереди, в редакции валом пошли письма читателей, поддерживающих П., забурлила студенческая молодежь в МГУ и Литературном институте, а «Комсомольская правда», и вовсе расхрабрившись, напечатала 17 марта письмо аспирантов МГУ С. Бочарова, В. Зайцева и В. Панова, преподавателя школы рабочей молодежи Ю. Манна и студента А. Аскольдова, где говорилось, что, хотя в статье П. вопрос о партийности ставится «нечетко», она «может, тем не менее, стать поводом для обсуждения общих вопросов советской литературы»[2366].
И это бы еще ладно, но бунтарство мало кому известного автора одобрили «Голос Америки», другие западные СМИ, а «Новый мир», упорствуя, продолжил разоблачать «фальшь» и «лакировку действительности» — и памфлетом М. Лифшица о М. Шагинян (№ 2), и заметками Ф. Абрамова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» (№ 4), и статьей М. Щеглова о «Русском лесе» Л. Леонова (№ 5).
