Министром он был, правда, недолго — до 27 февраля 1954 года, однако на склонных к обольщению деятелей этой самой культуры успел произвести впечатление.
Вот К. Чуковский 1 мая 1953-го рассказывает, что В. Катаев
с большим уважением отзывается о министре культуры Пономаренко. «Я как-то ездил с ним в Белоруссию в одной машине — и он мне сказал: „Какая чудесная вещь у Пушкина ‘Кирджали’“. А я не помнил. Беру Пушкина, действительно чудо… Он спас в 1937 году от арестов Янку Купалу, Якуба Коласа и других. Очень тонкий, умный человек»[2374].
А вот 5 декабря К. Чуковский излагает в дневнике уже и личные впечатления от встречи с П., который
больше часу излагал нам свою программу — очень простодушно либеральничая. «Игорь Моисеев пригласил меня принять его новую постановку. Я ему: „вы меня кровно обидели. — Чем? — Какой же я приемщик?! Вы мастер, художник — ваш труд подлежит свободной критике зрителей — и никакие приемщики здесь не нужны… Я Кедрову и Тарасовой прямо сказал: отныне ваши спектакли освобождены от контроля чиновников. <…> Иначе нельзя… Ведь художник, человек впечатлительный“» и т. д., и т. д., и т. д. Мы поблагодарили его за то, что он принял нас. «Помилуйте, в этом и заключается моя служба» и т. д.[2375]
Нам этого изменения стилистики мало? Но писателям, привыкшим к начальственным окрикам и тотальному контролю со стороны партийных держиморд, и этого хватило, чтобы поверить: начинается Оттепель или, как ее поначалу назвали, «идеологический нэп». И действительно: за недолгие месяцы правления П. было навсегда покончено со сталинской практикой малокартинья в кинематографе, в 24 раза выросли тиражи грампластинок с записями танцевальной, в том числе западной музыки, восстановлена экспозиция импрессионистов в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, вошли в моду «выставки без жюри», где художники могли выставлять свои работы без предварительной цензуры… А сам П., — сколько можно судить по документам и дневникам современников, вопреки сопротивлению Л. Берии «пробил» включение оперы Ю. Шапорина «Декабристы» в репертуар Большого театра[2376], поставил вопрос об амнистии оперы Д. Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» и его 10-й симфонии, хлопотал (правда, безрезультатно) о первых после войны гастролях труппы Большого театра во Франции, а Союз писателей так и вовсе предлагал распустить…
И начальство забеспокоилось. Прежде всех писательское — в ЦК пошли тревожные письма от А. Фадеева (о том, что министерство культуры вообще не нужно, достаточно и партийного руководства), от А. Суркова и Б. Полевого (о том, что уверовавшая в идеологический нэп «часть литераторов, критиковавшихся в свое время за серьезные идейные ошибки в творчестве и примыкающих к ним, откровенно высказывает настроения реваншизма…»)[2377].
Разводы, как и браки, совершаются, конечно, на небесах, и мотивы высшей власти, принимавшей то или иное судьбоносное решение, нам неизвестны. Но совсем не исключено, что эти донесения, мощно поддержанные аппаратчиками из идеологических отделов ЦК, сыграли свою роль в том, что П. от культуры удалили, направив сначала в Алма-Ату первым секретарем ЦК компартии Казахстана (1954–1955), а потом и вовсе с глаз долой — послом в Польше (1955–1957), Индии и Непале (1957–1959), Нидерландах (1959–1962), представителем СССР в МАГАТЭ (1963–1965).
А над советской культурой взошли иные имена — министр Г. Александров (1954–1955), прославленный не только тем, что был застукан в нелегальном борделе, но и тем, что он всякое порученное ему дело превращал в «Александровский централ»; министр Н. Михайлов (1955–1960), которого Г. Вишневская хлестко назвала «одним из самых выдающихся болванов на этом посту»[2378].
И об идеологическом нэпе помину уже, конечно, больше не было.
Лит.:
И роман «Семья Рубанюк», отмеченный в 1952 году Сталинской премией 3-й степени, и другие сочинения П. ныне бесповоротно забыты.
