И не то, что еще напечатал в журнале П., и не, что он сам написал, а только, — как вспоминает Д. Тевекелян, очереди к киоску «Союзпечати»: «Они выстраивались с утра, заворачивались с Арбата в Серебряный переулок, и люди требовали, чтобы киоскер не продавал больше одного экземпляра в одни руки…»[2388]
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1976–1977.
П. исполнился всего год, когда его отец семью бросил. Да и отчим в годы войны пропал без вести. Так что первые впечатления будущего поэта бессолнечные, полусиротские, и закончить ему по бедности удалось только семилетку (1946), а после нее Россошанское педагогическое училище (1951).
Там, правда, уже литературные наклонности проявились — первое, хотя еще вполне плакатное, стихотворение П. было напечатано 7 ноября 1949 года в районной газете «Заря коммуны»[2389]. Но и характер проявился тоже — норовистый, неуживчивый, чтоб не сказать скандальный. С таким характером друзьями не обрастают, на одном месте не задерживаются, и П. действительно весь остаток его недолгой жизни носило по Воронежской области как перекати-поле: полтора года он учительствовал в таких же сельских школах-семилетках, еще два с половиной отбарабанил корректором в областной газете «Молодой коммунар», а потом с редкими перерывами шли районки — одна, другая, третья, восьмая[2390]. «Я, — скажет он в одном из предсмертных писем, — всегда среди тех, кто кормит страну, среди колхозников в поле, на фермах»[2391].
Этим — а за двадцать лет работы в журналистике написано более двух тысяч очерков, репортажей, статей и корреспонденций — при желании можно было бы даже гордиться. Но до гордости ли, если его стихи и опыты в прозе даром никому не нужны[2392], а пристрастие к водочке и портвейну начинает вести от одного безобразного запоя к следующему?
П. и в колонию-то оба раза угодил спьяну и сдуру. Вроде бы — он сам рассказывает, — уходя после очередной гулянки с работы,
у редактора пальто спер <…> Это, знаете, ну как бы хворь у меня такая: по пьянке норовлю надеть чужое, а свое бросить. Утром не знаю, чье пальто. С тем редактором в районе жили на «ножах». Он с вечера шум поднял, милиция — ко мне. Ну и упрятали на полтора года[2393].
Беда, конечно. Но и она — так тоже бывает — во благо оказалась: получив в неволе должность библиотекаря, П. стал лихорадочно начитывать то, что в юности пропустил: все подряд, все одновременно — от Шиллера до Вознесенского, от Тютчева до Винокурова. И, слава Богу, нашелся в этом новом для него мире чуткий поводырь — на одно из писем, которые из колонии П. веером рассылал городу и миру, откликнулась уже печатавшаяся со статьями о поэзии И. Ростовцева, 24-летняя в ту пору аспирантка МГУ. Именно она, — утверждает В. Бондаренко, — «заменила ему и Литературный институт, и круг единомышленников, и в каком-то смысле семью. Страшно сказать, но, может быть, это она и родила гениального поэта Алексея Прасолова».
Слово за слово, одно многостраничное послание за другим — вот и романтическая влюбленность, закрепленная редкими свиданиями в колонии, вот эпистолярные «университеты», стремительно превратившие П. не только в тонкого, глубокого ценителя чужих стихов, но и в истинно значительного, ни на кого не похожего поэта[2394]. Среди написанного в колонии немало шедевров, и их уже невозможно было держать под спудом, поэтому И. Ростовцева в мае 1964 года пробивается со стопой машинописи лично к А. Твардовскому. Тот читает и мало того что в конце июля своим депутатским запросом вытаскивает П. из зоны («По этим, — говорит, — статьям пол-России посадить можно»), так еще и ставит десять его стихотворений в ближайший номер «Нового мира» (1964. № 8)[2395].
Успех, что уж говорить, небывалый, кружащий голову, и вся жизнь поэта должна была, казалось бы, враз измениться. Однако… Однако время было, видимо, еще не прасоловское, так что и эта публикация, и его книжка «Лирика», выпущенная по рекомендации Твардовского в издательстве «Молодая гвардия» (1966), ожидаемого отклика ни у критиков, ни у читателей не вызвали. Да и встреча П. с Твардовским 3 сентября 1964 года оказалась единственной[2396], а его стихи в «Новом мире» больше не появлялись: великий редактор как повернулся лицом к своему крестнику, так и отвернулся от него. Что же до отношений с И. Ростовцевой, то они тоже сошли на нет, и незачем гадать, отчего, необыкновенно много в последующие десятилетия сделав для канонизации П., его женой и спутницей она так и не стала.
